Mein Herz Brennt, повесть о пылающем сердце Опции

[Айрумениэт]

Вот, решил выложить на ваш суд сей маразм. Повесть в соавторстве с леди Макс, ибо я рассказывал историю и писал некоторые особо щекотливые моменты. Не думаю, что кто-нибудь это прочитает, однако рискну выложить...
З.Ы.
Повесть ещё пишется, так что продолжение будет по мере написания.



Это неправда, что до двенадцати лет мальчики и девочки плачут одинаково. Мальчики не должны плакать вообще. Папа так говорил. Абель сидел, прижавшись спиной к холодной стене, упираясь коленями в спинку кресла, закрывая себе рот ладонью, чтобы не было слышно прерывистого дыхания, и холодел от криков женщины и хохота мужчин. В этот день всё было обычно. Мама готовила ужин, когда в комнату ворвались незнакомые люди с оружием. Абель юркнул за кресло и притаился там. Он ощущал смутное желание помочь матери, но страх быть убитым оказался сильнее. Мальчик осторожно выглянул из-за кресла и замер, глядя на то, как высокий мужчина в чёрной красивой форме кухонным ножом аккуратно снимает кожу с ещё живой матери. У неё уже не осталось сил на крики, и она просто хрипела, и кровавая пена пузырилась на её губах. Мужчину это даже забавляло, и он продолжал своё занятие, что-то тихо напевая себе под нос. Отец мальчика валялся на полу, он был убит почти сразу, и Абелю почему-то стало обидно, что его папа не удостоился такого внимания. Папу он всегда любил больше, и ему показалось, что таким образом они его только унизили, а не выказали уважения, избавив от мук.
Внезапно мать закричала. Протяжно и дико, люди не могут так кричать, и Абель испугался, но вместо того, чтобы спрятаться, он только подался вперёд и раскрыл глаза ещё шире, чтобы видеть, почему она кричит. Высокий мужчина, тот самый, что снимал с матери кожу, вспорол ей живот, просунул туда руку и вырвал сердце. Вид статного офицера в форме, залитой чужой кровью, сжимающего пальцы, чтобы раздавить человеческое сердце, поверг мальчика в глубокий шок. Ярость накапливалась в нём, и казалось, что он сейчас взорвётся, потому что ярость была почти ощутимой. Но он не взорвался. Взорвались те, кто стоял рядом с офицером. Те, что наблюдали за кровавой игрой с холодными ухмылками на губах. Те, что лишили его матери и отца, которые заботились о нём и выполняли все его желания. Что же он теперь будет делать один? Офицер в чёрной форме обернулся, красиво изогнув бровь, и Абель сжался, готовясь защищаться до последнего. Но мужчина почему-то не стал нападать на него. Он казался удивлённым, насколько это вообще было возможно, и, казалось, вовсе потерял дар речи. Абель встал и нетвёрдым шагом направился к нему. Офицер опустился перед ним на одно колено и положил руки ему на плечи.
- Предзнаменование, - сказал мужчина благоговейно. – Предзнаменование! Ты приведёшь нас к цели! Я заберу тебя с собой, милый мальчик. Ты ни в чём не будешь нуждаться, я научу тебя всему, что знаю сам, ты станешь великим человеком, ты будешь вершить судьбы мира! Хочешь? Ты хочешь этого?
- Я хочу есть, - сказал Абель. – Мама так и не накормила меня, потому что ты её убил. Кто теперь даст мне поесть?
- Я дам тебе всё, что захочешь. Ты получишь столько сладостей, сколько не видел ни в одном сне! Ну, пойдём со мной. Здесь тебе нечего делать.
Абель огляделся.
- Да. Пожалуй, действительно нечего, - согласился он и позволил офицеру взять себя за руку.
Когда он переступал порог своего дома, он не чувствовал ни капли скорби или сожаления.

- Абель, это твой новый друг, Клаус. Поздоровайся с ним.
- Привет, Клаус, - меланхолично отозвался Абель, ненавязчиво пытаясь высвободить руку из ладони офицера, чтобы протянуть её мальчику.
- Привет, Абель, - Клаус широко улыбнулся, но, не получив ответной улыбки, весь как-то сник.
- У Абеля только что умерли мама и папа, - мягко произнёс офицер. – Постарайся помочь ему.
- Хорошо, дядя.
Абелю было всё равно. Он скользнул взглядом по лицу Клауса, не нашёл ничего интересного и отвернулся. Ему всё ещё хотелось есть.
Первые недели три он жил в доме офицера, и слушал всё, что касалось его. Так он узнал, что за ним установлено наблюдение, и что его примут в Великий Орден, но зачем – Абель так и не понял. Его хорошо кормили, но голод не исчезал. Только мама кормила его досыта. Абель смутно понимал, что должен хоть что-то чувствовать, он помнил, что чувствовал, когда страшные люди только пришли, и мам спрятала его за креслом. Но он не мог воскресить эти чувства. Они исчезли. Ему было всё равно. Он ничего не боялся и ничем не интересовался. Врачи говорили – это шок, ведь на его глазах убили мать, это скоро пройдёт. Но Абель знал: это потому, что всё вокруг ненастоящее. Он и раньше чувствовал только с мамой и папой. Дома он смеялся, плакал, боялся, злился... Дома он был обычным. Но мир за дверьми дома оказался ненастоящим, и Абель не чувствовал в нём. Он понимал, что его уважают и боятся, но только умом понимал. Казалось, в ту ночь не мамино, а его сердце вырвали из груди, навсегда лишив его возможности ощущать им этот мир. Единственной отдушиной был Клаус. С ним Абель пару раз смеялся, но чаще – просто улыбался.
Когда Абель появился в доме Клауса, тот сразу повёл его в сад – показывать птичек. Абель остался к ним равнодушен, но Клаус не остановился. Он притащил ему кошку и уговорил погладить. Когда от мягких прикосновений Абеля она замурлыкала, Алекс улыбнулся. А когда она начала играть с его рукой – рассмеялся. Тогда Клаус понял, что Абель на самом деле добрый и весёлый, просто что-то мешает ему быть таким всегда.
Клаус прощал Абелю молчаливость и угрюмость, он водил его во всё новые и новые места, и каждый раз, когда Абель улыбался, его сердце наполнялось радостью. Он был очень слабым мальчиком, и завидовал силе Абеля. Но они были лучшими друзьями, и зависть быстро вытеснялась другими чувствами.
А потом они повзрослели, и их принял лейбштандарт «Адольф Гитлер». Абеля – как божество. Клауса – по просьбе дяди и из-за нехватки людей.
- На самом деле ты гораздо сильнее меня, - как всегда меланхолично сказал тогда Абель.
Клаус не стал с ним спорить, но про себя решил, что Абель смеётся над ним. К зависти добавилась обида.
Абель быстро продвигался вверх, вытягивая Клауса за собой. Он любил его, как любил бы младшего брата, но любил разумом, и все его поступки были логичны и убийственно рациональны. Используя своё влияние, он хотел помочь своему другу достичь великих высот. Клаус думал, что Абель издевается над ним, ещё более унижая, и не понимал, чем заслужил такое.
Однажды Клаус в отместку вспомнил о его матери. Абель никак не отреагировал на это, но на построении кто-то сказал: «Смотрите, идёт убийца своих родителей!», и стена тут же окрасилась его кровью, а Абель моргнул, всхлипнул и зарыдал в голос. Впервые за несколько лет он вылил всю свою боль и отчаяние, он катался по полу, вцепившись пальцами в волосы, кричал и просил о чём-то. А когда перестал плакать, то выяснилось, что слёз больше вообще нет, а Клаус сидит рядом бледный и с дрожащими руками. Вокруг – кровавое месиво, и спокойный голос Гиммлера:
- Офицер не должен плакать.
Абель принял приказ. Он больше не плакал и не убивал стихийно, но в его сердце поселилась боль. А в сердце Клауса – страх.
Так они и жили до «ночи длинных ножей», когда Абель отрешённо координировал действия эсэсовцев, а Клаус сидел рядом и наблюдал за ним. В нём боролись противоречивые чувства. С одной стороны, он любил Абеля, с другой – ненавидел и боялся. Нужно было определить, какое из них сильнее, причём срочно, иначе Клаус взорвался бы. Но Абель не давал повода.
- Когда я стану рейхсфюрером, ты будешь моим первым помощником, - говорил Абель мечтательно, лёжа на кровати Клауса на животе и болтая ногами.
«Когда ты это сделаешь, я тебя убью», - думал Клаус. Он не вынес бы такого позора – быть вторым человеком в СС при мизерных способностях. Лучшие друзья не могли понять друг друга. Если бы Клаус решился поговорить с Абелем, колесо истории повернулось бы по-другому. Но он всё больше боялся своего друга, и не мог ничего ему сказать...


Александр застонал и медленно открыл глаза. Голова раскалывалась, всё тело ломило. Ну конечно, он снова упал с кровати и всю ночь проспал на полу.
- Клаус! – Абель попытался встать. – Клаус, чёрт тебя дери!
Его сосед раскинулся на кровати и самозабвенно храпел. Александр вздохнул и осторожно перекатился на спину. Затем медленно сел, отдышался и встал на четвереньки. И только потом, шатаясь, поднялся на ноги.
- Клаус, мать твою! Поднимайся!
Сосед недовольно заурчал и запустил в него подушкой. Подушка вернулась назад с утроенной скоростью, буквально впечатав Клауса в стену. Только после этого он соизволил открыть глаза.
- Ты опять кричал во сне, - поведал он сонно.
- Знаю, - мрачно отозвался Абель. – После тяжёлых тренировок всегда так. Ты тоже хорош, не мог меня разбудить.
- Ну, знаешь! Я хочу ещё пожить на этом свете!
Абель усмехнулся и плеснул на лицо холодной воды, которая всегда стояла в тазике рядом с кроватью на случай плохого самочувствия.
- Вот скажи мне, - Клаус перекатился на живот и уставился на Александра. – Почему ты такой злобный?
- Злобный? Я вовсе не такой.
- Врёшь. Ты кровожадный и злой, потому тебе и снятся кошмары.
- А ещё меня девушки любят больше чем добрых и хороших, - Абель потянулся и показал Клаусу язык. – Так что кровожадным и злым быть не так уж плохо.
- Ты никого не любишь.
- А мне и не надо никого любить. Главное, чтобы любили меня. Пусть они теряют голову и страдают, а я буду получать от жизни все удовольствия, но страдать не буду. И никто не получит власти надо мной. Только так можно выжить, Клаус. Твой путь приведёт тебя к могиле, а мой приведёт меня к бессмертию.
- А оно тебе надо? В одиночестве-то.
- Ну почему же в одиночестве. У меня большие планы.
Александр быстро оделся, заправил длинные волосы под фуражку, подмигнул своему отражению и выскочил в коридор.

- Сегодня важный день для тебя, - сказал Гиммлер, поправляя воротничок рубашки Абеля. – А ты оделся как... как... Ты оделся так неряшливо!
- Ты меня женить, что ли, собрался? – усмехнулся юноша, вырываясь и возвращая себя в прежний вид. – Кому какая разница, как я одет? Главное, в форме!
Гиммлер нахмурился.
- Сегодня ты будешь представлен фюреру, ты не можешь явиться в таком виде!
- Я всё могу. В том числе и взорвать его мозг, и его самого, и ты это знаешь. Я могу прийти, а могу остаться. Ты просил его? Отвечай. Ты просил его принять меня?
Гиммлер вздохнул.
- Да, я просил.
Абель издевательски присвистнул и прищурился.
- Это он должен просить, не забывай об этом. Или ты забыл, кто из нас сверху? Это он под нами, а не мы под ним!
- Тебе не следует забывать, что мы должны хотя бы внешне подчиняться ему. Иначе программа потерпит неудачу.
- Значит, это плохая программа. Потому что хорошая программа выполняется независимо от условий, - Абель крутился перед зеркалом с весьма довольным видом. – А ты плохой учитель.
Магистр Чёрного Ордена поёжился. Абель больше не подчинялся ему, он не мог предугадать его действий и не мог отвечать за его поступки. Гиммлер начинал сомневаться в правильности своего решения о представлении Александра фюреру. Александр прогрессировал слишком быстро, и если раньше он оставлял своих партнёров по спаррингу в живых, то теперь проигравшие умирали. Гиммлер пытался объяснить ему, что так у них совсем не останется адептов, на что Абель высокомерно заявил, что только сильный имеет право жить, и если не останется никого, то это всего лишь значит, что он превосходно справится сам.
- Не забывай, что ты пока ещё мой ученик, и должен слушаться, - неуверенно сказал Гиммлер.
- Не забывай, что ты убил мою мать, и я имею право убить тебя, и никто меня не осудит! – Абель обернулся и Магистр побледнел.
Лицо юноши пылало гневом, глаза метали молнии почти в буквальном смысле. Гиммлер кожей ощущал напряжение и слышал потрескивание электричества, чувствовал запах озона. Ещё немного – и Абель станет совершенно неуправляемым. Конечно, потом он будет жалеть. Только вот Магистра больше не будет. Нужно срочно что-то сказать, успокоить его... Как?..
- Ну, ну, - успокаивающе проговорил Гиммлер. – Успокойся, мой мальчик. Я должен был освободить тебя. Эти грязные евреи посмели взять тебя!
- Я обязан им жизнью, - уже спокойнее возразил Александр. – Если бы не они, я умер бы ещё в младенчестве!
Гиммлер осторожно приблизился к нему и погладил по волосам.
- Если бы не они, мы нашли бы тебя раньше, мальчик мой. Не стоит убиваться по ним. Гораздо важнее то, что фюрер примет тебя. Ты сможешь стать важным человеком.
- Рядом с ним не бывает важных людей. Есть только он и его марионетки, - на губах юноши появилась опасная ухмылка. – Но вот увидишь, это он будет моей марионеткой, а не наоборот! Посмотри на меня. Что ты видишь?
Гиммлер почувствовал, как его прошибает холодный пот. Такие вопросы он не любил больше всего. Стоит только ответить неправильно, как Абель снова становится неуправляемым.
- Ну... Я вижу молодого мужчину, способного почти на всё, - заискивающе проговорил он.
Абель поморщился.
- Дурак. Ты всё меряешь силой, которой тебе недостаёт! Посмотри внимательнее. Разве я не красив? Разве я не выгляжу старше своих лет? Да если ты ему не скажешь, он ни за что не догадается, что мне шестнадцать, а когда узнает, то я в его глазах буду иметь ещё большую цену! Только не говори мне, что ты ничего не знал о его пристрастиях, - Александр совершенно по-мальчишески наморщил нос, улыбаясь. – Конечно, я не собираюсь опускаться до такого. Но он будет желать меня, и забудет обо всём остальном. А я буду делать что хочу и как хочу. И когда-нибудь просто от него избавлюсь.
- Это опасные слова.
- К чёрту! Я вполне могу себе это позволить, - Абель чётко осознавал своё превосходство. – Когда мы едем?
Гиммлер посмотрел на часы, радуясь тому, что разговор окончен.
- Через полчаса, - с готовностью сообщил он. – И приведи себя, пожалуйста, в порядок.
Абель показал ему язык и расстегнул гимнастёрку, а за ней и рубашку до середины груди.

Гиммлер нервно переминался с ноги на ногу, стоя у двери кабинета. Один дьявол знает, почему фюрер решил принять их именно здесь, где всё пропиталось магией. Абель сидел в кресле, откинувшись на спинку, и Магистр не видел на его лице ни малейшего признака страха или волнения. Юноша был абсолютно спокоен. Казалось, ему даже было весело наблюдать за рваными движениями трясущихся рук фюрера.
- Позвольте представить вам моего лучшего ученика и, я бы даже сказал, преемника, - подобострастно проговорил Гиммлер, кланяясь так низко, как только мог. – Его зовут Александр Абель, но ему больше нравится когда его называют по фамилии...
- Это потому, что в отличие от моего наставника я читал Библию, - перебил юноша.
Гиммлер похолодел, ожидая вспышки гнева со стороны фюрера, но ничего не произошло. Тот, казалось, ждал, пока Абель продолжит. И он продолжил:
- Думаю, вы должны знать историю Каина и Авеля. Два брата, равные перед Богом, но одного из них Он почему-то любил больше. Интересно, почему? - глаза Абеля опасно заблестели. – Авель стал жертвой страсти своего брата. Изучив эту легенду глубже, я выяснил, что Каин не был ребёнком Адама. Он не был сыном Божьим, но был сыном Люцифера, который овладел Евой, причём без малейшего сопротивления с её стороны. Так вот, узнав об этом, Каин решил, что это несправедливо, ведь он не виноват в том, что совершила его мать. Он убил Авеля потому что хотел быть любимым, и решил, что если Авеля не будет, то и на него обратят внимание. Но, убив, он понял, какую ошибку совершил. И отвратил своё сердце от любви. Бедный Авель... Он был безвинной жертвой, он любил своего брата, но тот никогда этого не замечал. Авель любил всех. И в итоге был убит. Где же справедливость? Где она? Её нет, и никогда не было. Бог изгнал Люцифера за то, что тот хотел быть любимым. Бог наказал Каина за то, что тот искал любви. Бог изгнал Адама и Еву за то, что они познали Добро и Зло, за то, что они ощутили прелесть плотской любви. Знаете, именно поэтому я решил, что никогда не буду испытывать это чувство, - Абель расчетливо повёл плечом, и свет заиграл на его бледной коже. – Оно делает нас слабее, затуманивает разум. Оно мне не нужно. И, быть может, без него Господь полюбит меня. И я не стану жертвой своего Каина.
При этих словах он так выразительно посмотрел на фюрера, что у Гиммлера не осталось сомнений, кого юноша имеет в виду. Ему оставалось только молиться, чтобы фюрер не подумал о том же. Однако тот, казалось, был увлечён повествованием, и не заметил этого взгляда. А если и заметил, то истолковал по-своему.
- Таким образом, мой учитель прав. Я люблю, когда меня называют Абель. Это гораздо романтичнее.
- Он очень способный ученик, - спохватился Гиммлер. – Схватывает всё на лету, и порой даже я не знаю, что...
- Это ведь из-за вас убили моих родителей? – спросил Абель, наклоняясь и ловя взгляд фюрера. – Это ведь вы приказали убить их? Почему? За что? За то, что они евреи, возлюбленные дети Господни? Вы, как Каин, убили их за то, что Бог любит их больше.
Абель встал и направился к столу, за которым сидел фюрер. Он присел на краешек стола и наклонился к нему, стараясь разглядеть выражение его лица. Он остался удовлетворён увиденным и продолжил:
- Как только меня начнут любить больше, вы прикажете избавиться от меня, верно? Кого вы направили бы против меня?
- Я направил бы против тебя твоего учителя, - ответил фюрер после минутного размышления.
Гиммлер почувствовал прикосновение невидимых пальцев к своей коже.
- Абель! – воскликнул он. – Прекрати сейчас же!
- Ты плохой учитель, - ответил юноша, не оборачиваясь. – Тебе больше нечему меня учить.
Гиммлер задыхался. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Абель избрал для него мучительную смерть. Кровь потекла из ушей, из носа, изо рта, вот-вот появятся кровавые слёзы, и тогда...
- Абель! Абель!
Юноша молчал, наслаждаясь тем, как меняется лицо фюрера.
- Ты славно послужил своему господину, - сказал он, не оборачиваясь. – Прощай, учитель. Ты мне надоел.
Гиммлер дико закричал и кулем упал на пол. Под ним растекалась вязкая тёмная лужа горячей крови. Абель тонко улыбнулся.
- Шах и мат, мой дорогой господин, - проговорил он тихо. – Одного учителя мало, чтобы сломить меня. Ещё в семь лет я одним энергетическим импульсом уничтожил шесть человек. Неужели вы думаете, что одного Гиммлера, как бы хорош он ни был, было бы достаточно? Вы обидели меня, мой дорогой фюрер.
Он замолчал, наслаждаясь ужасом, который породило его выступление. Через несколько минут молчания Абель встал и вернулся в кресло.
- Авель приносил кровавые жертвы своему Богу, - сказал он. – Гиммлер – первая жертва моему богу. Если моему богу будет угодно, таких жертв будет неисчислимое множество. И все они падут к его ногам.
Гитлер отлично понимал, что лучший способ избавиться от опасности - приблизить её к себе как можно сильнее.
- Подойди, - приказал он.
Абель мгновенно оказался рядом с ним и, не дожидаясь приказа, встал на одно колено и невесомо коснулся губами поданной руки. Гитлер не видел шального блеска в его глазах, а если бы и видел, то не придал бы ему особого значения. Единственный, кто знал о планах Абеля, был мёртв, и Александр мог начать претворять их в жизнь прямо сейчас, но он хотел растянуть удовольствие. Пальцы фюрера коснулись фуражки, и она полетела на пол – Гитлер захотел увидеть цвет волос своего раба. Абель тонко улыбнулся, осознавая, как красиво длинные белые волосы падают на спину, а чёлка закрывает глаза. Он заправил волосы за ухо так, чтобы закрытым оставался только один глаз, и ослепительно улыбнулся.
- Разве ты не знаешь, дрянной мальчишка, что вам запрещено носить длинные волосы? – восхищённо удивился фюрер.
- Знаю, мой господин, - покладисто ответил Абель. – Но мне было так жалко их резать. Потрогайте, и вы сами поймёте.
- Они как шёлк. Да, это было бы преступлением – избавиться от таких волос.
Абель едва не расхохотался, глядя на редкую растительность на голове фюрера, но сумел сдержаться, за что мысленно воздвиг себе памятник.
- Белые волосы, голубые глаза, ты истинный ариец, мой мальчик.
- Это лишь значит, что мои родители – брат и сестра, - ответил Абель, хищно ухмыляясь. – Теперь вам понятно, почему меня воспитывали не они, а какие-то евреи? Я сын Адама и Евы. Я Авель, но Авель жестокий и безжалостный. Будьте же моим Каином. Только от вашей руки я смог бы принять смерть.
Абель замолчал, довольный произведённым результатом. Теперь ему можно было расслабиться, потому что бдительность подозрительного фюрера была усыплена, он мог продолжать говорить двусмысленные вещи, распаляя извращённое сознание вождя и воплощая свой план в реальность. Полная свобода была упоительна. А осознание того, что Магистром Чёрного Ордена теперь является он, вскружило ему голову ещё сильнее. Теперь он мог делать всё, что ему заблагорассудится. И ничего ему за это не будет. Абель закрепил результат, интимным шёпотом сообщив фюреру, что рядом с ним чувствует себя полнейшим убожеством, услышал громкий протест, «случайно» коснулся участком обнажённой кожи руки фюрера и исчез, оставив его в одиночестве. Абелю некогда было размышлять о своей судьбе, он ощущал силу и желание властвовать, он готов был ждать сколько угодно и смаковать свою игру в куклы до Страшного Суда. Но он не верил в Страшный Суд. За девять лет учёбы он усвоил только одно: для него Суда не будет. Он сам – Суд Божий.

[Айрумениэт]

Глава первая. In den Armen. (в объятьях)

Абель громко выругался и тяжело поднялся с пола.
- Клаус! Клаус, чёрт тебя дери!
Его первый помощник сладко храпел, развалившись на кровати. Александр покачал головой и нечеловеческим усилием подавил в себе желание взорвать Клауса так же, как взорвал когда-то офицеров, только за то, что тот дрыхнет, когда Абелю плохо. Мужчина, шатаясь, направился к умывальнику. Выйдя на улицу, он огляделся, и заключил, что сейчас должно быть около трёх часов утра, потому что, судя по треску в кустах, русские вышли на утреннюю разведку. Абель сладко потянулся и сделал вид, что ему очень хорошо, хотя голова раскалывалась, и пить хотелось неимоверно. А ещё есть, и желательно много, пока неутихающий вот уже несколько месяцев голод, наконец, не исчезнет. Кусты замерли, очевидно, внимательно рассматривая Абеля, но тому уже расхотелось строить из себя бодрого немецкого офицера. А посему он зевнул, потёр глаза и стал умываться. Умываться Абель любил. Он набирал в ладони побольше воды и опускал в неё лицо, наслаждаясь приятной прохладой, а потом чистил зубы и брился, выливал на голову и плечи таз холодной воды, отфыркивался и плевался, но настроение у него неизменно повышалось.
Кусты снова пришли в движение, и Александр насторожился. Русский пробирался поближе. «Смотри, из кустов не вывались», - злорадно подумал Абель, делая разведчику энергетическую подножку. Но тот... Не упал! Он даже не споткнулся, Александр готов был поклясться чем угодно, что это не подействовало! Абель замер как зверь, готовящийся к прыжку. Но в тот момент, когда ненавистный русский должен был наброситься на него, из палатки выполз Клаус и всё испортил.
- Почему когда ты нужен, то всегда спишь, а когда надо, чтоб ты спал, то ты появляешься? спросил Абель, горестно вздохнув.
- Просто до меня твои вопли запоздало доходят, - безмятежно улыбаясь, ответил его товарищ.
- До тебя всё запоздало доходит, - Абель вздохнул и протянул ему полотенце. Они опять тут ползают.
- А тебе что, страшно? издевательски протянул Клаус.
- Нет. Но тот, что приходил сегодня, проигнорировал мою силу. Он вообще её не заметил!
- Чего ты так волнуешься? Русские вообще мало что замечают. Вот, например, нас они только неделю назад заметили, а мы тут уже полгода торчим!
- А тебе так хотелось внимания? пришёл черёд Абеля издевательски тянуть гласные. Ты что же, надеялся, что они сразу всем скопом прибегут, когда узнают, что ты здесь?
Кусты снова зашевелились, и Абель молча набросился на источник звука. Кусты жалобно затрещали, им вторила старая гимнастёрка, расходясь по швам, но мужчина не остановился. Под ним что-то придушенно пискнуло, а потом так заехало коленом в пах, что сомнений не оставалось за ними шпионила девушка. Абель выполз из кустов, волоча за собой добычу с видом льва, который добыл обед для всего прайда. Клаус присвистнул.
- Ого, брат, да ты везуч на дамочек! немного обиженно заметил он.
Конечно, за ним девушки не подглядывают.
- Что ты здесь делала? осведомился Абель по-русски.
Прелестница молчала, злобно надув губки и по-детски обиженно зыркая на мокрого и весёлого немца. Александр делил женщин на два вида: девушки и девушки со стажем. Так вот эта, несомненно, принадлежала к первому виду.
- Ну ладно, мне ты можешь не отвечать. Но для самой себя-то ты знаешь, чего добивалась своими посиделками в кустарнике?
- Знаю! храбро ответила девушка. И вообще, я тебя не боюсь!
Абель рассмеялся.
- Это ты пока меня не боишься, - он ослабил хватку, но девушка не отодвинулась. Потому что не видела, что я делаю с такими как ты.
- А что ты делаешь? испугалась прелестница.
- Ты слов-то таких не знаешь.
- В советском союзе секса нет, - предупредил Клаус. Смотри, как бы не промахнуться!
- Так то ж в советском союзе, - усмехнулся Абель. А у нас в палаточке будет. С утреца-то самое оно.
- Есть секс в советском союзе, - хмуро возразили кусты. Но вашими стараниями его не будет.
Первый и последний раз в жизни Абель испугался настолько, что не смог вымолвить ни слова. Зато Клаус разразился таким смехом, какого не смог бы повторить никогда в жизни. Прелестница вырвалась и убежала, показав Абелю язык, и тот совсем расстроился. День не задался с самого утра.
- Бедный, изголодался по женским ножкам настолько, что третьим попроситься решил! Клаус катался по полу, постанывая от смеха.
- Вот скажи мне, - Абель внимательно смотрел на него. Почему ты до сих пор жив? Почему я до сих пор тебя не убил? Ты несносное существо. Абсолютно невыносимое. Тебе есть дело только до самого себя, ты ничего не воспринимаешь серьёзно, ты одним своим существованием порочишь СС в общем и Орден в частности!
- Зато тебе без меня будет скучно, - безапелляционно заявил Клаус. Ты слишком суровый. Да, понимаю, тяжёлое детство... А у кого оно было лёгким? Ну фюрер на тебя слюни пускает, ну радуйся, проживёшь чуток больше остальных. Ну чего тебе не хватает?
- Дисциплины! рявкнул Абель. Дисциплины, Клаус! Почему все, кроме тебя, осознают важность полного контроля над своим телом, своими эмоциями и чувствами?
- Я не желаю отказываться от эмоций и чувств! Клаус вскочил и направился к выходу из палатки. И мне очень, очень жаль, Абель, что ты отказался от них. Ты не получаешь удовольствия от жизни.
Он вышел. Александр остался сидеть, внимательно разглядывая свои руки. Он никогда никого не убивал этими руками. Может быть, стоило попробовать? Ощутить хоть что-нибудь? Удовлетворение, сожаление, страх, отчаяние, счастье... Что чувствуют убийцы, когда видят перед собой мёртвое тело? Абель не знал. Убив Гиммлера, он ощутил пустоту. Глубокую холодную пустоту, и всё куда-то ушло. Эйфория от осознания собственного могущества длилась недолго, на смену ей пришёл холодный расчет, решительность и железная дисциплина. Абель пытался сделать других такими же, как он. Он не желал видеть счастья на лицах своих подчинённых. Так он забывал о том, что они имеют больше, чем он. Но с Клаусом всё было иначе, его невозможно было подчинить. Самый слабый ученик, он полагался только на силу оружия, и был абсолютно беспомощен в борьбе с Магами даже среднего уровня. Абель оберегал его как мог, и это было непонятно для него самого. Может быть, потому, что Клаус был первым, с кем Александр по-своему подружился, попав в замок-резиденцию Чёрного Ордена...
Кажется, это было так давно... И так давно они напились до поросячьего визга, первый и последний раз в жизни, когда Абель рассказал, что он занял место Учителя... Он вошёл в комнату и рассказал Клаусу всё, а тот, вместо того, чтобы испугаться, искренне порадовался за своего товарища... И они напились, а потом шатались по городу, но Абелю было всё равно. Он смотрел на то, как веселится его товарищ, но сам не чувствовал ничего. Опьянение действовало на него удручающе.
Мужчина встал и вышел из палатки. Надо было найти Клауса. Наверное, ему обидно. Может быть, грустно. Абель не знал, что люди чувствуют в таких случаях. Он нашёл Клауса у реки. Он стоял в воде и смотрел на восходящее солнце. Таким Александр запомнил его на всю жизнь. Спокойный, сосредоточенный Клаус с пистолетом в руке. И вот он медленно поворачивается и поднимает руку, и Абель успевает только открыть рот, чтобы что-то сказать, а палец Клауса уже нажимает на курок. «Я тебя ненавижу, - Клаус молчит, но Абель слышит, что он думает. Тебя все ненавидят. И я тоже. Всегда ненавидел». Это происходит инстинктивно. Клаус падает в воду, и она окрашивается его алой кровью. Пуля падает на траву, и Абель стоит. Он стоит и смотрит, как река уносит труп человека, которого он считал прямолинейным и добрым. А есть ли вообще на свете добрые люди? Евреи были такими. Его мама и папа были добрыми людьми. Папа никогда его не наказывал просто так, а мама обожала больше жизни. И они были убиты. После чего Абель заключил, что быть добрым плохо. Нужно быть злым. Тогда тебя не тронут. Но теперь выходило иначе. Он был злым, но Клаус захотел его убить. Потому что, видимо, Клаус был добрым. Теперь становилось понятно: добрые не любят злых, а злые не любят добрых. Но почему-то так всегда получается, что существовать они могут только вместе. И только злые с добрыми, а наоборот, то есть добрые с добрыми, а злые со злыми, не получается. Это очень печально, потому что тогда непонятно, что делать, с кем жить, кому доверять... Стоп. Доверять нельзя никому, это Абель усвоил давно. Делать? Делать надо свои дела, и не полагаться ни на кого, кроме себя. Ничто не мешает ему проводить свою политику. Он смог убить друга, сможет убить и хозяина, которого сам же себе и нашёл.
Абель закричал и упал на колени, обхватив голову руками. Мама. Мамочка. Дорогая, милая, где же ты теперь? Где теперь твои руки, которые всегда приносили облегчение, где теперь твой голос, который всегда находил нужные слова, где же теперь твои глаза, которые были такими мудрыми и глубокими? Вот они, твои руки. Обнимают за плечи. Вот он, твой голос. Говорит что-то, успокаивает. Вот они, твои глаза. Смотрят, не отрываясь. Абель вскочил, поднял руку, чтобы ударить, но большие карие глаза смотрели так выразительно, так просительно, что рука бессильно повисла вдоль тела. А потом была нежность. Он пытался понять её, но ничего не выходило, механические движения, которые, казалось, были в его крови, не приносили ничего, кроме физического удовлетворения. Не было томления в груди, которого он так ждал. И губы находили губы, но всё было как-то пусто и холодно, и не важно, что горячие руки гладили его спину, а молодое тело извивалось под ним, хрупкое и тонкое... Абель не чувствовал ничего, только горечь оттого что не может отдать хоть капельку той страсти, которую ему давала девушка.
- Германия проститутка, - сказал он тихо, лёжа рядом с Ней и жуя травинку. Россия мать.
Она только рассмеялась, а потом ушла, и Абель никогда её больше не видел, и приходилось только гадать о том, кем она была, откуда пришла, и куда ушла. Ему так хотелось заснуть в объятьях. Чьих-нибудь, не обязательно женских, главное, чтобы они были тёплыми, главное, чтобы они защищали. Но это было только раз в его жизни, да и то в детстве, когда он болел... Абель закусил губу. Нужно было возвращаться, но не было ни сил, ни желания. Он пролежал так до обеда. Никто никогда не спрашивал, куда он уходил и зачем это было не принято. Поэтому Абель вошёл в палатку, переоделся, равнодушно скользнул взглядом по постели Клауса и вышел в лес. Ему нужно было развеяться, разобраться в себе, подумать... Он не хотел никого видеть. Но судьба решила иначе.
Абель шёл по узкой тропинке, с трудом подавляя в себе желание сойти с неё в мрачный русский лес. Он продолжал идти по ней только потому, что желание узнать, куда она ведёт, оказывалось сильнее. В лесу было душно, и Абель снял куртку и расстегнул рубашку. Галстук он не носил принципиально, чтобы легче было дышать. Через несколько часов ходьбы ноги Александра всё-таки устали, он понял, что сошёл с тропинки и заблудился, и принялся искать выход, полагаясь на свои инстинкты и сверхчеловеческие способности. По всему выходило, что выход нужно искать там, откуда он пришёл, и это было логично, но, окидывая лес взглядом, Абель никак не мог решить из каких кустов он вышел, из этих или всё-таки из тех.
Вечерело. Жужжали комары. Они не кусали Абеля, защитный энергетический купол надёжно защищал его от мелких кошмаров, однако жужжание раздражало и без того заведённого мужчину, и энергия искала выход. Можно было закричать, но Абель не видел смысла в таком бесполезном выплеске энергии. Нужно было встать и идти, но куда идти он решительно не представлял. Он только начал думать о том, чтобы позвать на помощь, как судьба услышала его мысли. Кусты затрещали, зазвучал человеческий голос, и Александр кинулся на звук. После нескольких минут диких скачек сквозь бурелом, страдания Абеля были вознаграждены: он наткнулся на человека.
- Ну, здравствуй, глюк, - сказал человек абсолютно пьяным голосом. Вода есть?
«Счастье?» - удивился Абель, потянувшись за полупустой флягой. Его никто никогда так не называл, и что-то сладко ёкнуло в груди. «Оно», - подумал мужчина и страшно заволновался. Он что-то чувствовал, но никак не мог понять, что именно. Как определить чувство, если никогда раньше его не испытывал? Абель протянул человеку флягу, и тот осушил её одним мощным глотком.
- Расточительность, - проворчал Александр, забирая флягу. Эту воду можно было пить на протяжении двух дней!
Человек икнул, и Абель тяжело вздохнул, осознавая, что в данный момент вести светскую беседу как-то не получается.
- Слушай, русский офицер, ты знаешь, как отсюда выбраться? как можно чётче спросил Абель.
Офицер окинул его мутным взглядом и неопределённо мотнул головой.
- Мне нужно попасть к устью реки Гжать, - пояснил Абель. Ты знаешь, как добраться туда отсюда?
- Ка-анешн, - отозвался офицер. Ща будет. Тут идти-то...
И они пошли. Точнее, шёл Абель, а офицер сладко храпел у него на закорках. Казалось, одного присутствия этого русского было достаточно, чтобы дела у Абеля наладились. Он внезапно вспомнил, что достаточно войти в лёгкий транс, чтобы безошибочно найти дорогу. И войти в транс оказалось неизмеримо легче с русским на закорках, чем без него. И идти было веселее, несмотря на то, что поговорить так и не удалось. Русского несколько раз тошнило, причём два раза точнёхонько на сапоги Абеля, но рассердиться как следует почему-то не получалось, хотя искусство ярости Александр постиг в совершенстве. Откуда-то появилось желание дотащить это совершенно незнакомое, плохо пахнущее, сонное существо до палатки, привести в чувство, избавить от головной боли на утро и обязательно накормить вон какой тощий. Наверное, это желание заботиться, только откуда бы ему взяться, ведь этот человек ему совершенно незнаком... Абель не мог долго задумываться над этим, потому что впереди уже показался лагерь и речка, а так же вся группа в полном составе не считая убитого Клауса. И Абель мог поклясться, что в груди защемило от тоски по мёртвому товарищу только потому, что русский был рядом, потому что утром Абель не чувствовал по этому поводу ничего.
- Этого помыть, причесать и уложить спать, - приказал Абель, умудряясь держать себя командиром даже в таком виде (волосы растрёпаны, одежда порвана, сапоги... грязные). Для меня приготовить ванну и горячий напиток. Выполнять.
Ванной гордо называлось некое подобие корыта, только в несколько раз больше, в которое наливалась горячая вода пополам с холодной. Абель возлежал в этом шатком устройстве, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Русский был достаточно далеко от него, однако стоило только вспомнить о нём, как дух Абеля начинал волноваться, а разум бить тревогу. Это было тем более непонятно, что все человеческие чувства мужчина знал так, как не знал никто до него и после. Но это чувство... Это чувство было ему незнакомо, он никогда не ощущал его в других людях. Даже в своих приёмных родителях, хотя их он для себя возвёл в статус мучеников и почти обожествил.
Согревшись и отмывшись от пота и грязи, Абель вытерся пушистым полотенцем, привезённым из Берлина, обвернул им бёдра и направился в палатку. Лагерь спал, и мужчина не стал заглядывать в палатки своих товарищей. Там спали по двое, экономя место и памятуя о том, что при нападении вдвоём выжить легче, чем по одиночке. В одной ещё горел свет, и Абель мягко улыбнулся, безошибочно угадывая, что в этой палатке двое читают друг другу вслух письма своих девушек. Когда он проходил мимо, голоса как по команде смолкли, но стоило ему отойти на пару шагов, как торжественный шёпот восстановился. Абель покачал головой и шагнул в свою палатку.
В ней было темно и холодно, разгорячённый после горячей ванны Александр поёжился, ощутив пробежавшие по коже неприятные мурашки, и скользнул под одеяло. Русский что-то забормотал во сне, и Абель едва не убил его от страха. Что-то сорвалось. Против спящего офицера Александр был совершенно беспомощен. Ему хотелось смеяться, но он боялся его разбудить, и потому просто улыбнулся. Легко и мягко, так, как не улыбался никогда. А улыбался ли он вообще раньше? Абель устроился поудобнее и повернулся к русскому спиной. Инстинкт самосохранения молчал, Александр ощущал себя в полной безопасности. Даже когда русский перевернулся во сне и обнял его как мягкую игрушку. Стало тепло и спокойно, и дыхание сорвалось. Абель думал, что так и пролежит всю ночь с открытыми глазами, но внезапно пришёл сон. И оказалось, что спать в чьих-то объятьях, не думая о том, что они могут стать для тебя смертельными так правильно и приятно, так хорошо и... Так необычно...
- Мама, - тихо позвал Абель.
- Спи, - отозвался русский офицер.

[Айрумениэт]

Глава вторая. Das Vertrauen. (доверие)

«Всё есть Любовь», - ответила мне птица.
«Ю-Питер» - «Скажи мне, птица»

Утро для Абеля началось в четыре часа. Он проснулся от холода, безуспешно пытаясь нашарить одеяло дрожащей рукой сквозь сон. С улицы подул ледяной ветер, и мужчина окончательно проснулся. Ругаться не хотелось, внутри снова образовалась пустота, и, оглядев постель в поисках русского, Абель понял, почему. Русский исчез. Сначала появилась паника неужели убежал? Потом беспокойство куда он пойдёт в таком виде? А потом пришли не очень приятные звуки из ближайших кустов, и Абель понял: офицер познаёт все прелести похмелья. И, скорее всего, ему опять стало плохо.
- Почему вы, русские, всегда так рано встаёте? спросил Абель, томно растягивая гласные, вырастая позади согнувшегося русского.
Тот как-то странно посмотрел на него, обернувшись, и лицо офицера залила краска. Абель удивлённо взметнул бровь.
- Ты... Это... Извини меня... Просто морда у тебя такая... С бабой спутаешь только так... пробормотал офицер.
- Так ты ничего не помнишь? удивился Абель.
Хотя, чему тут удивляться, русский пьян был в стельку... Офицер в ответ на вопрос Абеля занервничал ещё больше.
- А что было? с опаской поинтересовался он.
- Ну, так не интересно, - Александру внезапно захотелось помучить русского. Как ты мог такое забыть! Я расскажу тебе, только если ты пообещаешь повторить то, что было вчера как минимум десять раз!
На лице русского отразилось сразу два чувства: гордость за то, что он не ударил в грязь лицом и стыд за то, что предположительно было.
- Хорошо, я обещаю, - как-то не слишком уверенно произнёс он.
- Я заснул в твоих объятьях, и это было так чудесно! искренне признался Абель.
На русского было жалко смотреть.
- Это было достойным вознаграждением за все мои мучения, - продолжал Александр. Сначала я тащил тебя на своей шее из самой чащи, причём по пути ты умудрился меня испачкать. Потом мои мальчики тебя купали, и, судя по всему, ты вырывался. Ну а потом... Потом было самое интересное... Ты разве не помнишь? Совсем? Ну ладно, ничего такого не было, мы же взрослые люди, а не сопливые подростки. Просто я повернулся к тебе спиной, а то твоя похмельная рожа меня в могилу могла бы загнать. А ты... Абель запнулся, ощущения ночи накрыли его с головой. А ты... Я тебе не мягкая игрушка, знаешь ли! Но тебя, похоже, это не волнует.
Он не желал показывать, что благодарен офицеру вот ещё. Чтобы он, Абель, был кому-то благодарен... Тьфу!
- Александр Абель, - представился он, протягивая офицеру руку. Зови меня Абель, мне так больше нравится.
- Владимир, - отозвался офицер, крепко пожимая протянутую ладонь.
- А фамилия?
- А ты мне свою сказал?
- Вообще-то Абель и есть фамилия.
- А... А я думал, это двойное имя...
Абель расхохотался. Впервые. Искренне, громко и весело. Бойцы повыскакивали из палаток, чтобы понаблюдать за этим зрелищем когда ещё доведётся такое увидеть. Абель смеялся долго и со вкусом, хрюкая и постанывая, согнувшись в три погибели и ухватившись за живот. Владимир смотрел на него с искренним изумлением, не понимая, что могло так рассмешить немца. Ну, ошибся. С кем не бывает? Абель перестал смеяться и уставился на Владимира так, что у того поджилки затряслись и холодок по спине пробежал. Абель изучал его. Тонко, внимательно, проникая, казалось, в самую суть. И, судя по тонкой улыбке на его губах, увиденное ему понравилось.
- Что, дружок, плохо? сочувственно спросил он, подходя ближе и кладя ладонь на затылок офицеру.
Он никогда раньше не пробовал использовать свою силу для исцеления, и страшно волновался, но судя по всему, ему удавалось. Абель ощутил лёгкое покалывание, когда его энергия схлестнулась с энергией Владимира, и понял, что дело пошло. Офицер задышал спокойнее.
- Да нет... Вроде отпустило, - признался он удивлённо.

[Айрумениэт]

- Это хорошо, - Абель улыбнулся и убрал руку. Сейчас марш умываться, а потом завтракать, раз уж всё равно всех поднял.
- А с какой это стати я должен тебя слушаться? обиделся Владимир.
Он, как и Абель, не любил, когда им командуют. Конечно, ему очень хотелось умыться и вкусно покушать, потому что боль и тошнота исчезли, будто и не было никогда. Но разве мог он позволить совершенно (ну почти совершенно) незнакомому человеку позволить себе приказывать, пусть он и чувствовал к нему необъяснимую симпатию? Конечно, нет.
- С такой, что я взял тебя в плен, глупый русский, - ответил Абель, поморщившись.
Он, как и Владимир, не любил, когда ему возражали. Конечно, ему понравилось, что офицер не будет его послушной игрушкой, потому что подчинение ему давно надоело. Но разве мог он позволить совершенно (ну почти совершенно) незнакомому человеку позволить себе перечить, пусть он и чувствовал к нему необъяснимую симпатию? Конечно, нет.
- Сам дурак, - мгновенно среагировал Владимир. Да и ещё и рожа бабская. Я слыхал, сейчас такие операции у вас в Германии запросто делают, нет?
Бойцы за спиной Абеля замерли, надеясь на кровавое представление. Последний, кто назвал лицо Абеля женским и сделал соответствующее предложение, умирал долго и очень, очень, ну очень мучительно. Но Владимир почему-то оставался прежним, и с вызовом глядел на Абеля.
- Ты прав, такие операции делают, - спокойно ответил Александр. Однако они проводятся только в качестве эксперимента в концентрационных лагерях. Я похож на узника лагеря? Правильно, не похож. А то, что рожей не вышел, так уж извини, не думал, что на тебя в лесу наткнусь и после всего, что я для тебя сделал, ты меня ещё бабой обзывать будешь.
Эсэсовцы рухнули строем.
- Ты что, обиделся? удивился Владимир.
- А что мне, радоваться, что ли?
- Так ты привыкай, у нас это нормальное явление хамство с утра пораньше. Люди везде одинаковые, но лично мне неприятно ощущать себя твоим должником. А если ты меня ещё и кормить будешь, то вообще стыда не оберёшься. У меня же дом тут... Совсем рядом.
- Тогда я накормлю тебя завтраком, а ты потом накормишь меня обедом. Квиты будем, - предложил Абель.
- Договорились.
Владимир хлопнул его по плечу, и они направились в палатку, где располагалось нечто вроде кухни.
На завтрак были сардельки, весело подпрыгивающие в мятой кастрюльке, и белый хлеб, местами покрытый плесенью.
- Вас так плохо обеспечивают? удивлённо воскликнул Владимир. Поверить не могу! Так питаться... В чём у вас душа-то держится?!
- Душа... задумчиво проговорил Абель, меланхолично пережёвывая горячую пищу. А что есть душа, русский? Ты знаешь, что это такое, как она выглядит? Ты можешь мне сказать?
Владимир рассмеялся.
- Конечно, могу! У меня есть друг, который всё про это знает!
- Знает всё про душу?
- Ага, - офицер уже смолотил свою порцию, и теперь излучал веселье и энергию. И про душу, и про Бога...
- А Он есть? спокойно поинтересовался Александр, кивком благодаря повара за завтрак и выходя из палатки.
Владимир поспешил за ним.
- Конечно, есть! русский говорил так, будто лично с Ним знаком. А ты разве не знал?
- Нет. Я слышал об этом, но не мог знать наверняка. Моя уверенность в его существовании составляет семьдесят целых и три десятых процента. Понимаешь ли, русский, дело в том, что эти проценты накопились вследствие использования мной моих способностей. Потому что такую силу дать мне мог только дьявол. А если есть дьявол, должен быть и Бог. Но видишь ли, в чём дело... Абель резко обернулся, и Владимир почти врезался в него.
Абель молчал, глядя в глубину глаз офицера, и тому становилось не по себе от этого всепроникающего взгляда.
- Дело в том, что... Абель отвернулся, и Владимир понял, что они стоят на берегу реки. Вера говорит, что Бог есть Любовь, так? Вера говорит, что в каждом из нас есть искра Божья, так? Так вот, во мне её нет, - Абель сжал и разжал пальцы и бессильно опустил голову.
Владимир осторожно приблизился к нему и положил руку на его плечо. Абель не пошевелился.
- Откуда ты знаешь? спросил офицер. Если ты не чувствуешь, это не значит, что нет, просто твоё время ещё не пришло... Возможно.
- Я убил шесть человек в семь лет, даже не коснувшись их, - глухо произнёс Абель. Они стояли и смотрели, как убивают мою мать, а до этого убили моего отца. Да, они не были моими родными родителями. Но они заботились обо мне лучше, я не хочу знать своих настоящих. Я не знаю, почему не смог убить офицера. Наверное, Господь вмешался, потому что хотел, чтобы я узнал Клауса... Абель прерывисто вздохнул, - Он был моим лучшим другом, знаешь... Хотя само понятие дружбы мне известно только с точки зрения толкования этого слова... Я никогда не чувствовал к нему симпатии, хотя, анализируя его поведение, понимал, что так должно быть. Он чего-то ждал от меня, только я не могу понять, до сих пор не могу понять, чего именно. Так вот. Я пошёл с этим офицером. И жил с ним три недели. Тогда мне было всё равно где жить и с кем, я думал, что умер вместе с мамой, и дальше уже всё равно, что будет. Но оказалось, всё не так. Взрослея, я начал понимать, что хочу мести. Хочу убивать. Хочу видеть чужую кровь. И кишки на стене. И мне начало казаться, что кишки этого офицера породили бы во мне удовлетворение, которого я не знал и никогда не узнаю. Я узнал, кто стоит за смертью моих родителей. И я решил, что убью его. Око за око. Одно из правил Вселенной, твой друг должен был тебе об этом говорить. Я убью офицера. Вырежу Чёрный Орден. А затем убью Гитлера. И займу его место. После чего очищу Мир от зла. Никого больше не убьют. Ни у кого больше не отнимут маму и папу.
- И ты думаешь, что сможешь сделать это вот так? Владимир почти кричал, его пальцы до боли сдавили плечо Абеля, и тот удивлённо посмотрел на офицера через плечо. Ты думаешь, что, убивая и ломая чужие жизни, как когда-то сломали твою, ты сможешь добиться всеобщего счастья? Ты сумасшедший! Или просто дурак, если ты так считаешь!
Офицер почти оттолкнул Абеля и отошёл на пару шагов. Он выглядел разозлённым, нет, разъярённым, и Александр очень удивился, потому что не думал, что найдёт такой отклик в сердце этого человека. Абель отвернулся и обхватил себя руками. Он не хотел видеть это одухотворённое лицо. Лицо человека, который искренне верил в доброго Бога и в то, что Мира и Счастья можно достичь без человеческих жертв. Странно. В таком возрасте детская наивность обычно покидает людей... Нет, это не наивность. Этот человек действительно Верил, и он мог бы повести за собой людей, потому что он хотел того же, чего хотел Абель, и они могли бы...
- Тебе просто некому было помочь, - сказал Владимир неожиданно мягко, и что-то внутри Абеля сладко заныло.
- Ты слишком добрый, - сказал Абель как можно холоднее. Солдату нельзя быть таким.
- Кто тебе это сказал? Твой фюрер? Я, прежде всего, человек. И Любовь совершенно естественное чувство. Посмотри на эту реку. Видишь, какая она красивая? Посмотри, как медленно течёт вода. И как в ней отражаются деревья. А посмотри на деревья! Нигде в мире больше нет таких! И каждое особенное! Они шепчутся, слышишь? Посмотри на небо! Видишь облака? А солнце? Оно так сияет, что на него смотреть невозможно! И оно такое одно, больше такого нигде нет и не будет! Неужели тебе это всё не нравится, неужели ты это всё не любишь?
Абель задумался. Ему было хорошо, но он явно не разделял чувств Владимира. Он не разделял его восторга природой, хотя что-то явно изменилась, и эта река уже не казалась такой мрачной, ему больше не чудилась плёнка крови на воде. И пение птиц стало более мелодичным, но...
- Мне всё равно, где быть, - сказал Абель, садясь на траву. Но, пока я не встретил тебя, мне было гораздо более одиноко. Возможно, ты прав, и моё время ещё не пришло. Я не знаю, полюблю ли я когда-нибудь... Сильно в этом сомневаюсь. Сила, данная мне, способна лишь разрушать.
- Сегодня утром ты меня вылечил.
- Откуда ты знаешь? Абель резко обернулся и встретился взглядом со спокойными синими глазами собеседника.
Это было удивительное сочетание короткие каштановые волосы и синие глаза. У мамы тоже были такие глаза.
- Просто знаю. Я такие вещи чувствую, - весело заявил Владимир, падая на спину и закладывая руки за голову. Надо тебя с моим другом познакомить. Тоже, кстати, Сашка. Он тебе понравится. Думаю, он единственный, кто может тебе помочь.
- Нет, - сказал Абель, пожалуй, слишком резко. Я не хочу принимать помощь от него. Я нашёл тебя. Или ты нашёл меня это не важно. Бог послал тебя ко мне или меня к тебе, значит, так надо было. Только ты можешь излечить мои раны, а я... Я пока не знаю, что могу сделать для тебя, но, как только узнаю обязательно сделаю, и даже больше!
- Сто процентов, - сказал Владимир.
- Что?
- Ты веришь в Бога на сто процентов. Потому что нашу встречу объяснил Его волей. И ключевые события в своей жизни тоже этим объясняешь. Ты не такой рационалист, как прикидываешься. Ты вынужден анализировать, чтобы не вызывать отторжения своей реакцией, несмотря на то, что можешь себе это позволить. Ты веришь в Его существование, но не веришь, что Он может тебе помочь. Также ты не веришь в то, что именно Он создал тебя. Ты считаешь себя созданием Тьмы, потому что в жизни были только чёрные полосы. Но знаешь ли ты, что мы сами определяем, с кем нам быть, и даже самое тёмное создание может поймать свой шанс и повернуть сердце к Свету? Ты хочешь счастья, не только для себя, но для всех. Ты не знал счастья, ты видел только насилие, и не умеешь достигать цели иным способом. Я покажу тебе другой путь, если ты захочешь.
Абель был потрясён. Никто и никогда не разговаривал с ним так просто, не взвешивая свои слова и не боясь задеть его. Никто и никогда не говорил о его прошлом, не разбирал по частям его жизнь и не указывал на ошибки. Более того никто и никогда... Не подходил к нему так близко. Абель рассказал Владимиру всё. Он фактически доверился будущему врагу, но как это объяснить самому себе он не знал.
- Ты мне нравишься, - сказал Абель, тщательно подбирая слова и изучая лицо офицера.
Владимир хрюкнул и согнулся пополам от хохота.
- Ты сказал это таким тоном, будто примериваешься, как бы меня получше приготовить зажарить или всё-таки сварить! простонал он, катаясь по траве.
- Ты не понимаешь! Абель впервые по-настоящему обиделся. Ты ничего не понимаешь!
Он ударил кулаком по земле, досадуя оттого, что Владимир не понял серьёзности этой фразы. Офицер перестал смеяться.
- Понимаю, - улыбнулся он. Ты раньше ничего такого не чувствовал, да? Бывает, что ж поделаешь. Спасибо. Ты мне тоже нравишься. Вроде большая шишка, а на самом деле простой...
- Это я только с тобой такой.
- Правда? Тебе надо исправляться, злых начальников народ не любит.
- Мне не нужно, чтобы меня любили.
- Как же ты тогда будешь жить?
- Если меня будут любить, а я не смогу ответить тем же, то никогда себе не прощу.
Взгляд Абеля остановился на спокойной воде реки, которая давно уже унесла кровь Клауса. Ему казалось, что его друг сейчас стоит рядом и с улыбкой наблюдает за его метаниями. С доброй прощающей улыбкой, которая появлялась на его лице всегда, когда между ними возникало непонимание. Владимир потрепал его по плечу. Абель нерешительно улыбнулся. Тёплый ветер трепал их волосы. Пели птицы. Тлел сентябрь.

[Айрумениэт]

Глава третья. Traum (сновидение)

- Мама, познакомься, это Абель. Он немец, его лагерь расположился неподалёку, и вчера он нашёл меня в лесу и спас от голодной смерти.
Владимир сиял. Абель мялся на пороге, не решаясь войти внутрь. Войти в дом русского, разделить с ним еду значило навсегда связать с ним свою судьбу. Абель хотел и одновременно боялся этого. Ему нравилось быть живым, нравилось быть таким как все, но он боялся того, что могло за этим последовать, он боялся стать слишком живым. Абель поднял глаза и замер. Мать Владимира совершенно не походила на стереотип о матерях солдат. Она казалась совсем ещё молодой, и, если бы он встретил Владимира с матерью где-нибудь вдвоём, то ни за что бы не сказал, что она его старше. Эта женщина скорее походила на сестру русского, чем на его мать. У неё были пышные тёмные волосы, аккуратно собранные в пучок на затылке, пронзительно-синие глаза, восхитительно круглое лицо и мягкие руки это было сразу видно. Его мать улыбалась, и в её глазах светилась такая любовь к сыну и Абелю, который ему помог, что у Алекса покраснели уши. Женщина рассмеялась, и Абель невольно сравнил её смех с мягким перезвоном серебряных колокольчиков.
- Пожалуйста, мальчики, садитесь. Я так волновалась, Володя, так волновалась! женщина поставила на стол тарелки и положила приборы. Сейчас я вам что-нибудь приготовлю. Абель понимает по-русски?
- Я... Понимаю, что вы говорите, - волнуясь, ответил Алекс. И я могу говорить не хуже вас. Вашему сыну следует быть осторожнее вместо меня его мог встретить дикий вепрь.
- Ох, и не говорите! женщина всплеснула руками. Он у меня такой бедовый! Вечно во что-нибудь ввяжется!
- Мама! Абель! Владимир казался рассерженным. Мне уже тридцать скоро!
- Ох, никак не привыкну, что ты у меня такой взрослый! мать погладила сына по волосам и отошла порезать хлеб.
В груди Абеля защемило. Он подумал, что, может быть, его мама точно так же волновалась бы за него сейчас, а он писал бы ей письма. И как бы ему хотелось, чтобы Владимир познакомился с его мамой, потому что она тоже хорошая... Абель прерывисто вздохнул и обвёл взглядом помещение. Он никогда не был в русских домах, и теперь чувствовал себя будто в храме. Этот дом был деревенского типа. В нём была кухня, где они сейчас сидели, были другие комнаты, двери в которые были закрыты. И был угол, в котором стояли иконы. С самой большой на них глядел Спаситель, и, куда бы гость ни пошёл, Его взгляд всегда находил его. Абель благоговейно молчал, а Владимир глядел на него с гордой улыбкой.
- Вот, мальчики. Кушайте на здоровье.
Мать Владимира поставила перед ними горшочки с мясом и картошкой, поднос с нарезанным хлебом и стаканы с молоком. Абель почувствовал стыд за то, как накормил Владимира. С другой стороны, он не мог предложить ему ничего другого. Но Владимир, похоже, об этом не думал. Он с аппетитом поглощал еду, жестом приглашая Абеля последовать его примеру. Алекс покачал головой, взял вилку и нож и принялся за еду, отрезая по маленькому кусочку и тщательно пережёвывая пищу. Владимир поглощал всё подряд, и Абель начал сомневаться в том, что русский пользуется приборами.
- А как вас зовут? спросил Абель его мать, отправляя в рот самый аппетитный кусочек мяса.
- Надежда Николаевна, - с улыбкой ответила женщина.
- Надежда... проговорил Алекс, откладывая приборы и глядя себе под ноги. Очень красивое имя. А отец Владимира?
- У Володи нет отца, - Надежда продолжала улыбаться, мягко и прощающе. Он родился, когда его уже не было.
- Простите, - Абель взял стакан и залпом выпил молоко.
Оно было ещё теплым, и таким вкусным, что Алекс сыто улыбнулся и откинулся на спинку стула.
- Спасибо, Надежда Николаевна, - сказал он. Так вкусно я не ел уже несколько лет.
Он покосился на Владимира, который давно уже поел и выпил своё молоко, и теперь смотрел, чего бы ещё стянуть со стола, и улыбнулся. Ему давно не было так хорошо. И... Голод, мучавший его с момента смерти мамы и папы, наконец, исчез. Абель удивился бы, если бы не был так счастлив.
- Абель, у тебя такие длинные волосы. Разве вам разрешают носить такие? спросила Надежда Николаевна.
- Мне разрешают, - честно ответил Абель. Но другим нет.
- Ты очень важный человек? она снова улыбнулась.
- Да. Похоже на то. Только я не хотел этого. Так получилось, и я должен нести это бремя до тех пор, пока не найдётся человека, который его с меня сбросит.
Владимир присвистнул.
- Да ты поэт! иронично восхитился он, вставая и поднимая Абеля за собой.
- Мам. Мы гулять пойдём, ладно?
- Идите, сынок, - мягко отозвалась женщина, - Подышите свежим воздухом. Только не уходите слишком далеко, Володя!
Владимир уже не слышал её, он бежал вперёд, показывая Абелю дорогу к месту, где можно искупаться. Алекс шёл за ним, но невольно обернулся. Надежда Николаевна стояла и смотрела им вслед. «Она так волнуется за своего сына, - печально подумал Алекс. Вот бы и за меня кто-нибудь волновался так!»
- Ты идёшь или нет, ленивый немец?
- Иду, неугомонный русский! проворчал Абель.
После сытного обеда лучше всего было бы поспать, но он рассудил, что сможет сделать это где угодно, даже в воде, и поспешил за Владимиром.
Место было действительно сказочное. Здесь был пологий склон и песчаный берег, на котором и расположился Владимир. Ивы нависали над рекой, ветви некоторых даже погружались в воду, и Абель восхищённо замер, любуясь этим зрелищем. Теперь всё казалось ему новым, интересным и волшебным. Особенно русский, который каким-то непостижимым образом воскресил в нём возможность чувствовать, вернул ему сердце.
Владимир с разбегу нырнул в реку, окатив задумавшегося немца холодными брызгами. Алекс протестующее закричал, разделся и нырнул следом, пытаясь догнать Владимира, но тот был уже на середине реки, и весело махал ему рукой, приглашая поторопиться. Они гонялись друг за другом около часа, пока не устали совсем. Тогда они подплыли к берегу и устроились на мели, перевернувшись на живот.
- Твоя мама вкусно готовит, - сказал Абель. Я давно так не ел.
- Да уж! рассмеялся русский. С таким питанием удивительно, что ты вообще жив!
- В Берлине я питаюсь гораздо лучше, - попытался защититься Алекс.
- Так то ж в Берлине... А... Какой он, Берлин?
Абель задумался.
- Он... Хмурый, - сказал он. Таинственный. Тёмный. Лживый. Порочный. Опасный. Он... Он разный, Володя.
- Как и ты.
Абель вскинул на него удивлённый взгляд. Русский казался серьёзным.
- Ты перечислил сейчас все свои качества, Абель, - сказал Владимир. Мне понятно всё, кроме одного. Почему лживый?
Абель вздохнул и перевернулся на спину.
- Хотел бы я знать... ответил он. Лживый, потому что лгу самому себе... И другим, когда притворяюсь, что они меня интересуют... Но тебе я не лгу.
- Я знаю. Зачем тебе мне врать? Нет выгоды.
- Ты думаешь, что я всё делаю только ради выгоды?
- Да. Ты не умеешь чувствовать, и другой причины у тебя быть не может.
- Ты ненавидишь меня.
- Вовсе нет.
- Ты сказал грубость.
- Я сказал правду, потому что хочу тебе помочь. Если тебе приятно слушать сопливую ложь это не ко мне. Если тебе хочется, чтобы тебя пожалели тем более. Гноящуюся рану надо вскрывать и выдавливать заразу, чтобы не отравила весь организм.
- Володя...
- Абель...
Они выбрались на берег и лежали на песке, греясь на солнце. Где-то мычали коровы и ржали лошади. Абель почти спал. Лёгкий шелест листвы, пение птиц, звуки жизни, кипящей где-то вдалеке... Всё это убаюкивало и успокаивало его. Владимир лежал рядом, Абель боком чувствовал его тепло. Русский лежал с открытыми глазами, Алекс знал это. О чём он думал? Какие картины сейчас вспыхивали в его мозгу? Абель хотел спросить, но приятная истома растеклась по всему телу, и ему было лень даже пошевелиться.


Продолжение следует

[Леди Макс]

Они покинули гостеприимный берег ближе к вечеру, когда стало слишком холодно купаться и слишком сыро лежать на песке.
- Оставайся сегодня ночевать у нас, - предложил русский, приветливо улыбаясь.
- Я... Не могу, Владимир. Не знаю, как тебе объяснить, но я... не могу.
- Да ладно тебе! Ты же уходил, почему не можешь переночевать у меня?
Абель вздохнул и запрыгал на одной ноге, пытаясь засунуть другую в штанину.
- Ты даже одеться сам не можешь, - тут же поддел его Владимир. Куда тебе отрядом управлять!
Алекс зло фыркнул и упал на песок. Русский расхохотался, а Абель впервые по-настоящему обиделся. В самом деле, что он возомнил о себе, этот русский? Насмехаться над ним, который отправил на тот свет столько сильных мужчин! Абель открыл рот, чтобы сказать это, но внезапно понял, что здесь нечем гордиться. Русский был намного сильнее него. Хотя и не мог его победить. Абель не знал, как это объяснить, он мучительно искал ответ, сидя на холодном песке в одной штанине и всё ещё пытаясь надеть вторую, глядя куда-то в бесконечность. Русский перестал хохотать и сел рядом.
- Если ты никого не спросишь, то не получишь ответа, - сказал он, не глядя на Абеля. Ты привык всё решать сам, но что хорошего ты сделал, полагаясь только на себя? Нет, я ничего о тебе не знаю, но я знаю, что ты командир карательного отряда, а в командиры просто так не пробиваются. Я не хочу знать, скольких ты убил, но, глядя на тебя, я вижу, что ты не хочешь этого делать. Ты сказал мне, что хочешь мира. Ты сказал, что хочешь счастья для всех. Ты просто не можешь любить убивать.
- Ты наивен, - ответил Абель, вставая, натягивая штанину и застёгивая ремень. Совершенно по-детски наивен и легковерен. Может быть, я обманул тебя. Может быть, я просто обожаю убивать и смотреть, как плавятся человеческие тела?
- Нет, не любишь. Ты кричал во сне.
Абель не нашёл, что ответить. Да, он кричал во сне. Он постоянно кричал во сне и никак не мог проснуться. Пробуждение приходило всегда в одно и то же время. В пять часов тридцать две минуты утра. Абель в совершенстве постиг искусство управления снами, но за несколько лет до знакомства с русским всё его мастерство куда-то испарилось. Или же... этими снами просто невозможно было управлять. Он снова и снова переживал смерть своих родителей, своих товарищей, словом, все смерти, наступившие по его вине. И каждый раз он пытался понять, что сделал не так, где ошибся. По всему выходило, что он всё делал правильно. Но это было не так! Логичный ариец не мог найти этому объяснения.
- Ты поплатишься за свою доверчивость, - сообщил он Владимиру, подавая ему руку и помогая встать.
- Ну и пусть, - легкомысленно отозвался тот. Так мне и надо. Ты ведь тоже ничего обо мне не знаешь.
- Тем не менее, я иду к тебе ночевать.
- Всё-таки идёшь?
- Всё-таки иду. Я не смогу... спать один.
Владимир расхохотался.
- Хочешь, я подарю тебе мягкую игрушку? У меня где-то сестрина валялась.
- У тебя есть сестра? заинтересовался ветреный Абель.
- Есть, - Владимир прищурился. Но я не дам её на растерзание страшному немцу.
- Посмотрим, - Абель тоже прищурился, копируя русского. Может, это мне нужно будет охранять её от страшного русского.
- Вот ещё.
Назад они шли дольше. Возможно, потому, что Абель постоянно останавливался, чтобы вытряхнуть песок из сапог. Возможно, потому, что Владимир постоянно его подкалывал, и Алекс останавливался, чтобы хорошенько рявкнуть на зарвавшегося русского на ходу рявкать как-то не получалось. Причин было много. Но следствие одно домой они вернулись в начале двенадцатого.
Надежда Николаевна стояла на пороге и смотрела на дорогу, пытаясь разглядеть фигуру своего сына. Она хотела пожурить Владимира за то, что тот пришёл так поздно, но выражение злости исчезло с её лица, стоило ей увидеть, что сын возвращается не один.
- Мам, ты не против, если Абель останется у нас? спросил Владимир.
Причём больше всего это было похоже не на вопрос, а на констатацию факта, и, даже если бы Надежда Николаевна была против, ей пришлось бы смириться. Но, судя по всему, она очень обрадовалась такому исходу, и сразу же кинулась к плите, чтобы разогреть еду, которая ждала мужчин с раннего вечера. Владимир уселся за стол, потянув Абеля за собой.
- Надежда... Николаевна, может быть, вам помочь? осторожно спросил Алекс, не обращая внимания на шипение русского.
Мать Владимира как-то напряглась, замерла на секунду, Абелю показалось, что она хочет что-то сказать, но женщина просто рассмеялась и покачала головой. Владимир больно ткнул Абеля в бок и зашипел ещё активнее.
- Ты чего? обиделся Алекс.
Владимир молча погрозил ему кулаком и отвернулся.
- Что случилось-то? не унимался Абель.
Он никак не мог понять, что так разозлило русского, ведь ничего особенного он не сказал, однако когда Надежда Николаевна поставила перед ними тарелки, полные горячей пищи, одного взгляда ему оказалось достаточно, чтобы понять. Щёки женщины пылали, глаза блестели, а губы дрожали, боясь сложиться в улыбку. Абель вздохнул. Ему предстояло нелёгкое дело.
- Владимир, а где твой отец? поинтересовался Абель, набрасываясь на еду.
Несколько минут царило гробовое молчание.
- Я никогда его не знал, - коротко ответил русский, с явной неохотой принимаясь за пищу. И не думаю, что хочу знать. Он ушёл до моего рождения и никогда больше не появлялся.
- Понятно.
- Разве в таких случаях не принято просить прощения?
- Не знаю. Я не вижу причин просить у тебя прощения. Я спросил, ты ответил. Только и всего.
- Ты затронул больную тему.
- Правда?
- Точно.
- Всё равно нет смысла. Я же тебя не оскорблял.
- Может быть, мне больно думать об этом.
- Может быть или больно?
- Больно.
- Очень?
- Очень.
- Тогда прости.
Владимир фыркнул и отвернулся. Надежда Николаевна улыбнулась и решилась спросить:
- Почему ты спросил об отце?
Абель на секунду задумался. От его ответа зависели дальнейшие действия женщины, и подобрать правильный было важнее всего.
- Мне было интересно, есть ли в доме мужчина, чтобы облегчить вашу работу, - сказал Алекс, глядя женщине в глаза.
- У мамы есть я.
- Этого недостаточно, Володя, - отрезал Абель. Женщина не должна оставаться в одиночестве. Она должна быть чьей-то. Это закон Вселенной.
Владимир не ответил. Слова «закон Вселенной» оказали на него нужное воздействие, он понял, что Абель достаточно искушён в том, что только открывалось для него самого, и счёл дальнейшие пререкания бессмысленными. Абель удовлетворённо хмыкнул и продолжил ужин.
После еды он помог Надежде Николаевне убрать со стола и расправиться с грязной посудой. Шёл первый час ночи, и нужно было ложиться спать. Уютно потрескивала печка. Абель покосился на Владимира, сидящего у окна и читающего книгу. Молчаливый русский вызывал в нём чувство, похожее на беспокойство, но сейчас у Абеля не было ни сил, ни желания анализировать свои ощущения и дальше. Он дождался, пока Надежда Николаевна поднимется в свою комнату, так и не дождавшись реакции Абеля, и бесшумно переместился к окну.
- Что ты читаешь? спросил он шёпотом.
- Тебе какая разница? немного резко ответил русский.
- Ты сердишься на меня? За что? Абель положил ладонь на плечо Владимира и слегка сжал пальцы.
Русский вздохнул.
- Сержусь, - не стал отпираться он. За всё. За отца. И за мать. За отца потому что не люблю говорить о нём. За мать потому что ты можешь заигрывать с кем угодно, только не с ней.
- Уже были такие случаи?
- Откуда ты знаешь? вскинулся Владимир.
Абель тихо рассмеялся.
- Ты видишь флирт даже там, где его нет. Вот и всё.
Владимир хмыкнул.
- Может, ты и прав. Моя мама ещё молодая. Да ты и сам видишь. Мужчина в доме, конечно, нужен. Но я не хочу, чтобы им оказался ты.
- Хочешь, чтобы я был только твоим? Абель наклонился к уху Владимира и произнёс этот вопрос свистящим шёпотом.
- Да иди ты, нехристь! весело возмутился русский, выворачиваясь и кидаясь в Абеля книгой.
Тот легко поймал её и поставил на полку. Название читать не стал. Сейчас гораздо важнее было другое. Владимир сидел на кровати. Абель присел рядом.
- Будешь спать у стенки, - сказал Владимир.
- Почему?
- Чтобы опять не упал.

[Леди Макс]

Глава четвёртая. Die Erdbeere. (клубника)

Владимир вырос за спиной Абеля и положил подбородок ему на плечо.
- Что делаешь? поинтересовался он, махнув рукой бравым эсэсовцам, копошащимся в земле.
Парни ответили ему улыбками и приветственными воплями. За те несколько месяцев, что Абель был с ним знаком, невероятный русский офицер успел передружиться со всеми. И ведь простительно, что он ничего не понимает, но как не понимают они... Как не чувствуют... Абель вздохнул.
- Я руковожу действиями бессмысленных придурков, которые вместо грядки копают могилу. Лично я помирать не собираюсь, так что могила будет братской! Алекс повысил голос, чтобы все имели возможность услышать его.
Ответом ему был весёлый смех. Абель вздохнул. Русский отвратительно влиял на него. Вместо того чтобы внушать страх одним своим видом, Алекс надолго засиживался теперь у костра, слушая чужие истории и рассказывая свои, коих у него оказалось немало. Ему стало интересно жить и наблюдать за тем, как живут остальные. Поймав рыбу неделю назад, Абель впервые почувствовал радость от этого. Он ел, купался и спал с удовольствием. Он боялся только, что его еженедельные отчёты тоже изменились, и там, в рейхсканцелярии, уже знают о том, что здесь произошло. Гиммлера он не боялся, мягкосердечный Хайни только порадовался бы за перемену, произошедшую с ним. Абель не боялся никого, он только опасался, что изменившаяся белокурая бестия, переставшая быть бестией, не сможет так же хладнокровно контролировать всех и вся и, рано или поздно, выдаст себя.
Владимир рассмеялся.
- Какие грядки? Ты что, тут жить собрался? весело осведомился он.
- Я всего лишь хочу вырастить здесь что-нибудь, чтобы не кормиться с твоего стола.
- Тебя это так мучает? удивился русский. Никогда бы не подумал, что у нацистов есть совесть!
Это было сказано так весело и беззаботно, что никто не обратил внимания на эти слова. Никто, кроме Абеля. Он не подозревал о войне, он знал, что она будет, знал когда, и знал, где она начнётся раньше всего. И потому слова Владимира о совести, слова русского человека, которого никто в Берлине человеком не считал, ударили больно и хлёстко. Абель прикусил губу.
- Абель, ты что, обиделся, что ли? удивился Владимир.
Абель покачал головой и слабо улыбнулся.
- Скажи мне... Что мне лучше вырастить.
Владимир задумался.
- Клубнику, - сказал он, наконец.
- Почему клубнику?
- Ну, потому что я люблю клубнику - во-первых. Потому что она вкусная - во-вторых. Потому что из неё получается отличное варенье в-третьих...
Волшебное слово было сказано. Абель обожал варенье. Он это понял совсем недавно, как и всё остальное, проанализировав свои ощущения. А клубничное варенье он обожал больше всего. Решение было принято, Владимир был послан за саженцами, а эсэсовцы принялись отрабатывать осторожные и нежные движения, дабы не повредить ростки. Абель оставил посадку на их совести и отправился к реке.
Спокойная и тихая вода стирала сумбурные мысли в его голове. Нужно было ехать в Берлин. Нужно было срочно ехать в Берлин и говорить, говорить, говорить о невозможности войны с Советским Союзом, это никому не нужно, это провально, потому что здесь такие люди... Недочеловеки миф, здесь есть люди, которые понимают во всей этой долбанной мистике больше, чем все Гиммлеры с Гитлерами вместе взятые, и уж они-то знают, что делать... Нельзя сейчас. Он. Клаус. Был. Кто ещё способен управлять энергией тонких тел так, чтобы не оставалось следов и всё рушилось, скрипело, падало, уносилось в тартарары... Абель судорожно вздохнул. Святая Германия... Несущий Свет... Он ошибся, ему следовало расшифровать это имя, это прозвище и сообразить, что Несущий Свет не значит Божественный, не значит Посланец Бога, ведь Люцифер Несущий Свет... Ведь Люцифер...
- Ты опять думаешь глупости?
Вездесущий русский, чтоб его...
- Мне нужно ехать в Берлин.
Владимир застыл.
- Так скоро?
Абель обернулся и удивлённо взметнул брови. Русский казался потерянным и каким-то... потускневшим. Грустный взгляд, опустившиеся руки... Пальцы в земле, он тоже сажал, добрая душа... Наверняка показывал, как надо... Абель мягко улыбнулся.
- Я скоро вернусь, - пообещал он почему-то шёпотом.
- Правда? совершенно детский вопрос.
- Правда, - совершенно серьёзный ответ.
- На чём ты поедешь? Я не видел машины...
- У меня есть мотоцикл.
- И ты поедешь прямо до Берлина? восторженный шёпот.
- Прямо до Берлина.
Абелю показалось, что на губах Владимира застыла просьба: «возьми меня с собой...». Он бы взял. Обязательно взял бы, если бы был уверен, что русскому там будет хорошо. Это чёрный, опасный, грязный город. И русскому нечего там делать. Совершенно нечего.

Абель окинул грядки удовлетворённым взглядом. Его ребята мирно спали. Четыре часа утра. Алекс потянулся, надел шлем и устроился поудобнее. Ему предстоял долгий путь.
- Абель!
Алекс резко обернулся. Владимир бежал, едва ли не спотыкаясь. В руках банка. В банке что-то тёмное...
- Абель... Мама варенье... Приготовила... Вчера... Клубничное... Владимир задыхался от долгого бега.
Абель с благодарностью принял банку, но не знал, что сказать и молча запихнул её в сумку. Они пожали друг другу руки на прощание. Отъехав на порядочное расстояние, Абель не удержался и глянул в зеркало заднего вида. Русский стоял на дороге и махал ему вслед.

[Леди Макс]

Абель приехал в Берлин рано утром. Город ещё не начал просыпаться, и рёв мотора неприятно разрывал предутреннюю тишину. Поэтому Алекс оставил мотоцикл в каком-то переулке и дальше шёл пешком, заново узнавая город, в котором прожил всю жизнь. Он с наслаждением вдыхал пока ещё чистый утренний воздух, с наслаждением ступал по мостовой... И с безотчётной радостью отмечал появление первого лучика солнца, пока ещё нерешительного и тонкого, но уже появившегося. Значит, и в Берлине есть Свет...
Абель с удивлением отметил в себе желание завалиться к кому-нибудь домой. Он ни с кем не общался, держался особняком и о нём мало кто знал, поэтому завалиться он мог разве что к Хайни, который, скорее всего, опять сидит у себя в кабинете и штудирует древние талмуды, в которых ровным счётом ничего не понимает. А если Хайни сидит в кабинете, то Райнхард Гейдрих, заноза в заднице Алекса, с девяностопроцентной точностью сидит там же. Абель выругался. Ему решительно некуда было пойти. Можно было навестить фюрера, но портить себе настроение не хотелось. Если раньше Абель хладнокровно использовал его в своих интересах, то теперь понимал, что этот человек его откровенно бесит, и хладнокровно его использовать вряд ли получится.
Абель не заметил, как оказался на Александерплац. По улице медленно прогуливался единственный прохожий. Абель окинул его оценивающим взглядом. Молодой мужчина. Больше Алекс сказать не мог, потому что солнце светило прямо в глаза, и разобрать, во что мужчина одет, было решительно невозможно. Судьба явно благоволила уставшему Алексу, потому что мужчина сам заметил его и стремительно приблизился, вскидывая руку в приветственном жесте.
- Хайль Абель, - усмехнулся мужчина, и Алекс с удивлением узнал в этом утреннем знакомце Бальдура фон Шираха, руководителя гитлерюгенд.
- Хайль Бальдур, - в тон ему отозвался Абель, протягивая руку для пожатия.
Пожатие Шираха оказалось мягким и как будто бы нежным, оно так разнилось с крепким, сильным пожатием Владимира, что Алекс в очередной раз удивился, насколько разными могут быть люди.
- Ты только приехал? Бальдур подхватил Абеля под руку и потащил куда-то.
- Да, - не стал отрицать Алекс. Надо бы к фюреру идти, да не хочу... С утра-то. На целый день впечатление.
Ширах удивлённо расхохотался, и Алекс присоединился к нему.
- Никак ездил на оздоровительные воды? поинтересовался Бальдур. Вон как переменился.
- Можно и так сказать, там была речка.
- Русские девушки, а? Ширах подмигнул Абелю.
- Офицеры, скорее.
Бальдур остановился как вкопанный и медленно, медленно повернул голову в сторону Алекса. Как будто рядом с ним стояла живая бомба, готовая взорваться в любую секунду, а он об этом только что узнал.
- И много их было? как-то хрипловато поинтересовался Ширах.
- Кого?
- Офицеров.
- Один, - честно признался Абель, недоумевая, что так поразило его приятеля.
- Один...
Бальдур замер, будто что-то подсчитывал в уме. И продолжил, решив начать издалека:
- И как вы познакомились? Ты не пылал особой любовью к русским, когда уезжал.
- Не пылал, - согласился Абель. Но он особенный.
Бальдур кивнул с явным пониманием вопроса.
- Мы познакомились в лесу. Я заблудился, а он помог найти мне дорогу назад. Ну, было уже довольно поздно, он был пьян, и я распорядился, чтобы его разместили со мной. Потом... Ты знаешь, Бальдур, до этого я был полным чурбаном. Честное слово, только после того, как я проснулся наутро и понял, что чувствую... радость... лень, потому что вставать совсем не хотелось... Когда я проснулся, русского рядом не было, я за него волновался....Я ни за кого никогда не волновался, понимаешь?
Бальдур ошалело закивал.
- Только после того, как я проснулся и осознал всё это, я понял, что жив. Что я родился заново, и что всё будет хорошо... Мы много гуляли, купались в речке, там вода холодная, но такая мягкая... И мать у него красивая и добрая-предобрая. И яблоки...
- Тоже красивые и добрые? хрипло поинтересовался Бальдур.
- Нет, вкусные и сочные... А когда я уезжал... Он мне клубничное варенье притащил, представляешь? Прибежал утром, рано, торопился, ведь не знал, когда я уеду... Притащил мне варенье... Потому что я сказал, что люблю такое... Бальдур, русские удивительные люди. Не думаю, что кто-нибудь стал бы так обо мне заботиться. Даже Хайни, а ведь он знает меня с того самого момента, как...
Абель осёкся. Воспоминание о смерти родителей теперь больно резало сердце. Ширах заметил перемену в настроении приятеля, но был настолько потрясён, что вместо ободряющего восклицания получился какой-то сдавленный не то хрип, не то писк. Абель взял себя в руки и ободряюще хлопнул Бальдура между лопаток.
- Вот уж не думал, что ты, оплот эсэсовской нравственности... Ширах покачал головой.
- А что я такого сделал? искренне удивился Абель.
Ширах подозрительно покосился на него, понял, что Алекс совершенно невинен и с явным облегчением выдохнул. Абель шёл рядом, сияя и озаряя своим светом первых прохожих и даже окна показавшейся рейхсканцелярии. Этого было достаточно, чтобы поверить в исключительность русских людей, однако Ширах списал это на первую настоящую любовь неприступного арийца, а врачи на выздоровление и выход из шокового состояния.

Абель вздохнул и толкнул дверь в кабинет Гиммлера. Так и есть. Гейдрих сидит рядом с Хайни, делая вид, что то, что написано в гигантской книге ему чрезвычайно интересно. На что только не пойдёшь ради успешного проведения хитрых интриг...
- Хайль Гитлер! взревел Абель, врываясь в кабинет и вытягиваясь по струнке.
Ему почему-то казалось, что он всегда так делал раньше. Хайни с улыбкой посмотрел на него, слегка опустив очки. Гейдрих за его спиной сделал вид, что ему заложило уши.
- Как прошла твоя поездка? осведомился Хайни, вставая и подходя к Алексу, чтобы потрепать его по плечу.
- Отлично, - с чувством ответил Абель. Очень познавательно. Я привёз варенье.
- Что?
- Я привёз варенье, Хайни. Клубничное варенье.
- Откуда у тебя клубничное варенье?
- Мне его русский принёс.
Абель едва удержался от смеха, глядя на расширившиеся глаза Гейдриха. В данный момент он больше всего напоминал филина на курином насесте, у которого возмущённое «угуканье» застряло в горле. Хайни покачал головой.
- Ты ничего не понял, Абель? Славяне недочеловеки, не тебе с ними...
- Да вы просто сидите тут и ни хрена не знаете! Абель закричал это слишком обиженно, так кричат только капризные дети, и Хайни удивлённо взметнул брови. Русские такие же люди, как и мы! А Владимир знает обо всём гораздо больше, чем ты! И чем Гюнтер, который вообще ни хрена не знал, и которого ты почему-то заставил меня учить! Я ничему не научился здесь, я научился только убивать, а Владимир научил меня любить!
Гейдрих не знал, что ему делать сначала: бледнеть, падать со стула или горестно стонать. В результате он выполнил все три действия одновременно, и трудно было сказать, к чему относился горестный стон к боли от падения или к словам Абеля.
- Владимир научил тебя любить? всё так же мягко и с доброй улыбкой спросил Хайни. И как же? Чему он тебя научил? Садись за стол, я попрошу принести чай, и мы попробуем твоё варенье.
Абель успокоился и сел, сняв фуражку и пригладив растрепавшиеся волосы. Принесли чай, Алекс поставил варенье на стол и взял ложку.
- Он научил меня любить жизнь, - сказал Алекс, не обращая внимание на Гейдриха.
Когда они с Хайни беседовали, то существовали только они вдвоём, и никого больше. Алекс любил разговаривать с рейхсфюрером. В отличие от Гитлера, он хотел и любил восполнять пробелы в своих знаниях, и никогда не ругал за то, что Абель его поправляет.
- Жизнь?
- Да. Там очень красиво, знаешь... Одна река чего стоит. Большая... Спокойная... И деревья стоят. Шелестят... Разговаривают... Мы плавали, загорали... Его мама очень хорошо ко мне отнеслась, я даже подумал, что мне тоже хотелось бы... Такую маму... Абель попробовал варенье и замер.
Гейдрих попробовал варенье уже давно, и пока ещё не собирался отмирать, погрузившись в нирвану. Вкус у варенья был... Настоящий. Сладкий, клубничный, невыносимо нежный... Такое варенье может приготовить только любящая мать. Любящая мать...
Хайни счастливо вздохнул. Абель последовал его примеру. Не вздыхал только Гейдрих. Он был занят поглощением варенья.
- Жаль, только одна банка, - сказал Алекс. Такое вкусное...
- Объешься будет живот болеть, - сказал Хайни.
- Будет... Но так ведь вкусно же.
- Ты изменился.
- Да. Если бы не русский, я никогда ничего бы не почувствовал. И умер бы так, толком не прожив и часа. А сейчас я хочу... Ты знаешь, чего я хочу, я всегда этого хотел, но сейчас хочу ещё больше.
- Хочешь мира готовься к войне, - изрёк Гейдрих.
- Да. Но я не хочу, чтобы... Неужели без этого нельзя, неужели мы не можем...
- И это ты у меня спрашиваешь? Кто у нас главный кукловод рейха?
- Не думаю, что теперь смогу что-то изменить. Раньше что-то получилось бы, но теперь... Эмоции помешают мне что-то сделать. Я ещё не утратил рационализма и способности к логическому мышлению, и потому понимаю, что раньше был более дееспособным, чем сейчас. Я буду думать о своих желаниях и чувствах, фюрер будет меня раздражать, я больше не смогу ничего сделать так же хорошо, как делал до этого, и, если и смогу что-то сделать...
- Так проблема в фюрере? спросил Гейдрих, нехорошо блестя глазами.
- Именно в нём. Не думаю, что смогу так же хорошо управлять этим человеком.
- Проблему можно устранить, - беспечно отозвался Райнхард.
- Ты собираешься это сделать уже давно, - оборвал его Абель. И у тебя ничего не получается. Думаешь, получится сейчас?
- Не получится у меня, получится у кого-нибудь другого. Ты не будешь его трогать, пока он не затронет твои интересы, я не буду, пока он не затронет мои. Он лавирует между своими игрушками, пытаясь угодить и тем, и другим. Но рано или поздно он забудет об осторожности. И наступит на горло какой-нибудь из них. И тогда либо эта игрушка, либо все остальные сработают чётко и слажено. И фюрера не будет.
Хайни поджал губы, делая вид, что не слышит того, о чём разговаривают Абель и Гейдрих. Алекс задумчиво облизывал ложку. Райнхард сверлил его выжидающим взглядом.
- Если он тронет Владимира умрёт, - твёрдо сказал Алекс, вставая и выходя из кабинета.
Он никогда не бросал слов на ветер. Никто не смог бы уличить его в заговоре, потому что Алекс не говорил о том, что собирается убить фюрера. Он лишь констатировал факт, как констатировал многие факты, которые не замедляли случиться. Он боялся теперь лишь одного. Что фюрер задержит его, не позволит вернуться назад. Или Владимир куда-то исчезнет. Или вообще всё окажется сном, и он проснётся в той же палатке, а рядом будет храпеть Клаус, и...

Алекс открыл глаза. Солнце пробивалось в щель между шторами и мешало спать. Он приподнялся на локтях и приложил ладонь ко лбу. Спать хочется... Кровать. Мягкая. Да, он в Берлине. Взгляд на прикроватную тумбочку. Банка. Наполовину пустая. Варенье. Абель снял крышку, засунул в банку палец и облизал его, жмурясь, словно довольный кот. Владимир... Алекс вздохнул и сел на кровати, свесив с неё ноги. Холодно, чёрт... Взгляд на часы. Господи Боже! Половина второго!
Алекс вскочил, наскоро оделся, пригладил волосы, показал язык отражению в зеркале и помчался к фюреру. Он должен был быть у него ещё вчера, но после Хайни был Ширах и море алкоголя. И варенье, варенье, чтоб оно скисло. Банка, которая хранила тепло рук русского. И странные слова Бальдура: «Ты любишь клубнику. Он любит клубнику. Этого вполне достаточно, чтобы сказать, что вы две половинки одного существа. И если потеряется одна половинка, то вскоре потеряется и другая...» После этих слов Абель понял только одно: его место там, в России, рядом с Владимиром, рядом с его матерью, рекой и небом. Но он не мог быть там сейчас. Не мог...
Абель погладил банку и улыбнулся. Русский. Владимир съел очередную клубнику и сыто зажмурился. Немец...