Вот, решил выложить на ваш суд сей маразм. Повесть в соавторстве с леди Макс, ибо я рассказывал историю и писал некоторые особо щекотливые моменты. Не думаю, что кто-нибудь это прочитает, однако рискну выложить...
З.Ы.
Повесть ещё пишется, так что продолжение будет по мере написания.
Это неправда, что до двенадцати лет мальчики и девочки плачут одинаково. Мальчики не должны плакать вообще. Папа так говорил. Абель сидел, прижавшись спиной к холодной стене, упираясь коленями в спинку кресла, закрывая себе рот ладонью, чтобы не было слышно прерывистого дыхания, и холодел от криков женщины и хохота мужчин. В этот день всё было обычно. Мама готовила ужин, когда в комнату ворвались незнакомые люди с оружием. Абель юркнул за кресло и притаился там. Он ощущал смутное желание помочь матери, но страх быть убитым оказался сильнее. Мальчик осторожно выглянул из-за кресла и замер, глядя на то, как высокий мужчина в чёрной красивой форме кухонным ножом аккуратно снимает кожу с ещё живой матери. У неё уже не осталось сил на крики, и она просто хрипела, и кровавая пена пузырилась на её губах. Мужчину это даже забавляло, и он продолжал своё занятие, что-то тихо напевая себе под нос. Отец мальчика валялся на полу, он был убит почти сразу, и Абелю почему-то стало обидно, что его папа не удостоился такого внимания. Папу он всегда любил больше, и ему показалось, что таким образом они его только унизили, а не выказали уважения, избавив от мук.
Внезапно мать закричала. Протяжно и дико, люди не могут так кричать, и Абель испугался, но вместо того, чтобы спрятаться, он только подался вперёд и раскрыл глаза ещё шире, чтобы видеть, почему она кричит. Высокий мужчина, тот самый, что снимал с матери кожу, вспорол ей живот, просунул туда руку и вырвал сердце. Вид статного офицера в форме, залитой чужой кровью, сжимающего пальцы, чтобы раздавить человеческое сердце, поверг мальчика в глубокий шок. Ярость накапливалась в нём, и казалось, что он сейчас взорвётся, потому что ярость была почти ощутимой. Но он не взорвался. Взорвались те, кто стоял рядом с офицером. Те, что наблюдали за кровавой игрой с холодными ухмылками на губах. Те, что лишили его матери и отца, которые заботились о нём и выполняли все его желания. Что же он теперь будет делать один? Офицер в чёрной форме обернулся, красиво изогнув бровь, и Абель сжался, готовясь защищаться до последнего. Но мужчина почему-то не стал нападать на него. Он казался удивлённым, насколько это вообще было возможно, и, казалось, вовсе потерял дар речи. Абель встал и нетвёрдым шагом направился к нему. Офицер опустился перед ним на одно колено и положил руки ему на плечи.
- Предзнаменование, - сказал мужчина благоговейно. – Предзнаменование! Ты приведёшь нас к цели! Я заберу тебя с собой, милый мальчик. Ты ни в чём не будешь нуждаться, я научу тебя всему, что знаю сам, ты станешь великим человеком, ты будешь вершить судьбы мира! Хочешь? Ты хочешь этого?
- Я хочу есть, - сказал Абель. – Мама так и не накормила меня, потому что ты её убил. Кто теперь даст мне поесть?
- Я дам тебе всё, что захочешь. Ты получишь столько сладостей, сколько не видел ни в одном сне! Ну, пойдём со мной. Здесь тебе нечего делать.
Абель огляделся.
- Да. Пожалуй, действительно нечего, - согласился он и позволил офицеру взять себя за руку.
Когда он переступал порог своего дома, он не чувствовал ни капли скорби или сожаления.
- Абель, это твой новый друг, Клаус. Поздоровайся с ним.
- Привет, Клаус, - меланхолично отозвался Абель, ненавязчиво пытаясь высвободить руку из ладони офицера, чтобы протянуть её мальчику.
- Привет, Абель, - Клаус широко улыбнулся, но, не получив ответной улыбки, весь как-то сник.
- У Абеля только что умерли мама и папа, - мягко произнёс офицер. – Постарайся помочь ему.
- Хорошо, дядя.
Абелю было всё равно. Он скользнул взглядом по лицу Клауса, не нашёл ничего интересного и отвернулся. Ему всё ещё хотелось есть.
Первые недели три он жил в доме офицера, и слушал всё, что касалось его. Так он узнал, что за ним установлено наблюдение, и что его примут в Великий Орден, но зачем – Абель так и не понял. Его хорошо кормили, но голод не исчезал. Только мама кормила его досыта. Абель смутно понимал, что должен хоть что-то чувствовать, он помнил, что чувствовал, когда страшные люди только пришли, и мам спрятала его за креслом. Но он не мог воскресить эти чувства. Они исчезли. Ему было всё равно. Он ничего не боялся и ничем не интересовался. Врачи говорили – это шок, ведь на его глазах убили мать, это скоро пройдёт. Но Абель знал: это потому, что всё вокруг ненастоящее. Он и раньше чувствовал только с мамой и папой. Дома он смеялся, плакал, боялся, злился... Дома он был обычным. Но мир за дверьми дома оказался ненастоящим, и Абель не чувствовал в нём. Он понимал, что его уважают и боятся, но только умом понимал. Казалось, в ту ночь не мамино, а его сердце вырвали из груди, навсегда лишив его возможности ощущать им этот мир. Единственной отдушиной был Клаус. С ним Абель пару раз смеялся, но чаще – просто улыбался.
Когда Абель появился в доме Клауса, тот сразу повёл его в сад – показывать птичек. Абель остался к ним равнодушен, но Клаус не остановился. Он притащил ему кошку и уговорил погладить. Когда от мягких прикосновений Абеля она замурлыкала, Алекс улыбнулся. А когда она начала играть с его рукой – рассмеялся. Тогда Клаус понял, что Абель на самом деле добрый и весёлый, просто что-то мешает ему быть таким всегда.
Клаус прощал Абелю молчаливость и угрюмость, он водил его во всё новые и новые места, и каждый раз, когда Абель улыбался, его сердце наполнялось радостью. Он был очень слабым мальчиком, и завидовал силе Абеля. Но они были лучшими друзьями, и зависть быстро вытеснялась другими чувствами.
А потом они повзрослели, и их принял лейбштандарт «Адольф Гитлер». Абеля – как божество. Клауса – по просьбе дяди и из-за нехватки людей.
- На самом деле ты гораздо сильнее меня, - как всегда меланхолично сказал тогда Абель.
Клаус не стал с ним спорить, но про себя решил, что Абель смеётся над ним. К зависти добавилась обида.
Абель быстро продвигался вверх, вытягивая Клауса за собой. Он любил его, как любил бы младшего брата, но любил разумом, и все его поступки были логичны и убийственно рациональны. Используя своё влияние, он хотел помочь своему другу достичь великих высот. Клаус думал, что Абель издевается над ним, ещё более унижая, и не понимал, чем заслужил такое.
Однажды Клаус в отместку вспомнил о его матери. Абель никак не отреагировал на это, но на построении кто-то сказал: «Смотрите, идёт убийца своих родителей!», и стена тут же окрасилась его кровью, а Абель моргнул, всхлипнул и зарыдал в голос. Впервые за несколько лет он вылил всю свою боль и отчаяние, он катался по полу, вцепившись пальцами в волосы, кричал и просил о чём-то. А когда перестал плакать, то выяснилось, что слёз больше вообще нет, а Клаус сидит рядом бледный и с дрожащими руками. Вокруг – кровавое месиво, и спокойный голос Гиммлера:
- Офицер не должен плакать.
Абель принял приказ. Он больше не плакал и не убивал стихийно, но в его сердце поселилась боль. А в сердце Клауса – страх.
Так они и жили до «ночи длинных ножей», когда Абель отрешённо координировал действия эсэсовцев, а Клаус сидел рядом и наблюдал за ним. В нём боролись противоречивые чувства. С одной стороны, он любил Абеля, с другой – ненавидел и боялся. Нужно было определить, какое из них сильнее, причём срочно, иначе Клаус взорвался бы. Но Абель не давал повода.
- Когда я стану рейхсфюрером, ты будешь моим первым помощником, - говорил Абель мечтательно, лёжа на кровати Клауса на животе и болтая ногами.
«Когда ты это сделаешь, я тебя убью», - думал Клаус. Он не вынес бы такого позора – быть вторым человеком в СС при мизерных способностях. Лучшие друзья не могли понять друг друга. Если бы Клаус решился поговорить с Абелем, колесо истории повернулось бы по-другому. Но он всё больше боялся своего друга, и не мог ничего ему сказать...
Александр застонал и медленно открыл глаза. Голова раскалывалась, всё тело ломило. Ну конечно, он снова упал с кровати и всю ночь проспал на полу.
- Клаус! – Абель попытался встать. – Клаус, чёрт тебя дери!
Его сосед раскинулся на кровати и самозабвенно храпел. Александр вздохнул и осторожно перекатился на спину. Затем медленно сел, отдышался и встал на четвереньки. И только потом, шатаясь, поднялся на ноги.
- Клаус, мать твою! Поднимайся!
Сосед недовольно заурчал и запустил в него подушкой. Подушка вернулась назад с утроенной скоростью, буквально впечатав Клауса в стену. Только после этого он соизволил открыть глаза.
- Ты опять кричал во сне, - поведал он сонно.
- Знаю, - мрачно отозвался Абель. – После тяжёлых тренировок всегда так. Ты тоже хорош, не мог меня разбудить.
- Ну, знаешь! Я хочу ещё пожить на этом свете!
Абель усмехнулся и плеснул на лицо холодной воды, которая всегда стояла в тазике рядом с кроватью на случай плохого самочувствия.
- Вот скажи мне, - Клаус перекатился на живот и уставился на Александра. – Почему ты такой злобный?
- Злобный? Я вовсе не такой.
- Врёшь. Ты кровожадный и злой, потому тебе и снятся кошмары.
- А ещё меня девушки любят больше чем добрых и хороших, - Абель потянулся и показал Клаусу язык. – Так что кровожадным и злым быть не так уж плохо.
- Ты никого не любишь.
- А мне и не надо никого любить. Главное, чтобы любили меня. Пусть они теряют голову и страдают, а я буду получать от жизни все удовольствия, но страдать не буду. И никто не получит власти надо мной. Только так можно выжить, Клаус. Твой путь приведёт тебя к могиле, а мой приведёт меня к бессмертию.
- А оно тебе надо? В одиночестве-то.
- Ну почему же в одиночестве. У меня большие планы.
Александр быстро оделся, заправил длинные волосы под фуражку, подмигнул своему отражению и выскочил в коридор.
- Сегодня важный день для тебя, - сказал Гиммлер, поправляя воротничок рубашки Абеля. – А ты оделся как... как... Ты оделся так неряшливо!
- Ты меня женить, что ли, собрался? – усмехнулся юноша, вырываясь и возвращая себя в прежний вид. – Кому какая разница, как я одет? Главное, в форме!
Гиммлер нахмурился.
- Сегодня ты будешь представлен фюреру, ты не можешь явиться в таком виде!
- Я всё могу. В том числе и взорвать его мозг, и его самого, и ты это знаешь. Я могу прийти, а могу остаться. Ты просил его? Отвечай. Ты просил его принять меня?
Гиммлер вздохнул.
- Да, я просил.
Абель издевательски присвистнул и прищурился.
- Это он должен просить, не забывай об этом. Или ты забыл, кто из нас сверху? Это он под нами, а не мы под ним!
- Тебе не следует забывать, что мы должны хотя бы внешне подчиняться ему. Иначе программа потерпит неудачу.
- Значит, это плохая программа. Потому что хорошая программа выполняется независимо от условий, - Абель крутился перед зеркалом с весьма довольным видом. – А ты плохой учитель.
Магистр Чёрного Ордена поёжился. Абель больше не подчинялся ему, он не мог предугадать его действий и не мог отвечать за его поступки. Гиммлер начинал сомневаться в правильности своего решения о представлении Александра фюреру. Александр прогрессировал слишком быстро, и если раньше он оставлял своих партнёров по спаррингу в живых, то теперь проигравшие умирали. Гиммлер пытался объяснить ему, что так у них совсем не останется адептов, на что Абель высокомерно заявил, что только сильный имеет право жить, и если не останется никого, то это всего лишь значит, что он превосходно справится сам.
- Не забывай, что ты пока ещё мой ученик, и должен слушаться, - неуверенно сказал Гиммлер.
- Не забывай, что ты убил мою мать, и я имею право убить тебя, и никто меня не осудит! – Абель обернулся и Магистр побледнел.
Лицо юноши пылало гневом, глаза метали молнии почти в буквальном смысле. Гиммлер кожей ощущал напряжение и слышал потрескивание электричества, чувствовал запах озона. Ещё немного – и Абель станет совершенно неуправляемым. Конечно, потом он будет жалеть. Только вот Магистра больше не будет. Нужно срочно что-то сказать, успокоить его... Как?..
- Ну, ну, - успокаивающе проговорил Гиммлер. – Успокойся, мой мальчик. Я должен был освободить тебя. Эти грязные евреи посмели взять тебя!
- Я обязан им жизнью, - уже спокойнее возразил Александр. – Если бы не они, я умер бы ещё в младенчестве!
Гиммлер осторожно приблизился к нему и погладил по волосам.
- Если бы не они, мы нашли бы тебя раньше, мальчик мой. Не стоит убиваться по ним. Гораздо важнее то, что фюрер примет тебя. Ты сможешь стать важным человеком.
- Рядом с ним не бывает важных людей. Есть только он и его марионетки, - на губах юноши появилась опасная ухмылка. – Но вот увидишь, это он будет моей марионеткой, а не наоборот! Посмотри на меня. Что ты видишь?
Гиммлер почувствовал, как его прошибает холодный пот. Такие вопросы он не любил больше всего. Стоит только ответить неправильно, как Абель снова становится неуправляемым.
- Ну... Я вижу молодого мужчину, способного почти на всё, - заискивающе проговорил он.
Абель поморщился.
- Дурак. Ты всё меряешь силой, которой тебе недостаёт! Посмотри внимательнее. Разве я не красив? Разве я не выгляжу старше своих лет? Да если ты ему не скажешь, он ни за что не догадается, что мне шестнадцать, а когда узнает, то я в его глазах буду иметь ещё большую цену! Только не говори мне, что ты ничего не знал о его пристрастиях, - Александр совершенно по-мальчишески наморщил нос, улыбаясь. – Конечно, я не собираюсь опускаться до такого. Но он будет желать меня, и забудет обо всём остальном. А я буду делать что хочу и как хочу. И когда-нибудь просто от него избавлюсь.
- Это опасные слова.
- К чёрту! Я вполне могу себе это позволить, - Абель чётко осознавал своё превосходство. – Когда мы едем?
Гиммлер посмотрел на часы, радуясь тому, что разговор окончен.
- Через полчаса, - с готовностью сообщил он. – И приведи себя, пожалуйста, в порядок.
Абель показал ему язык и расстегнул гимнастёрку, а за ней и рубашку до середины груди.
Гиммлер нервно переминался с ноги на ногу, стоя у двери кабинета. Один дьявол знает, почему фюрер решил принять их именно здесь, где всё пропиталось магией. Абель сидел в кресле, откинувшись на спинку, и Магистр не видел на его лице ни малейшего признака страха или волнения. Юноша был абсолютно спокоен. Казалось, ему даже было весело наблюдать за рваными движениями трясущихся рук фюрера.
- Позвольте представить вам моего лучшего ученика и, я бы даже сказал, преемника, - подобострастно проговорил Гиммлер, кланяясь так низко, как только мог. – Его зовут Александр Абель, но ему больше нравится когда его называют по фамилии...
- Это потому, что в отличие от моего наставника я читал Библию, - перебил юноша.
Гиммлер похолодел, ожидая вспышки гнева со стороны фюрера, но ничего не произошло. Тот, казалось, ждал, пока Абель продолжит. И он продолжил:
- Думаю, вы должны знать историю Каина и Авеля. Два брата, равные перед Богом, но одного из них Он почему-то любил больше. Интересно, почему? - глаза Абеля опасно заблестели. – Авель стал жертвой страсти своего брата. Изучив эту легенду глубже, я выяснил, что Каин не был ребёнком Адама. Он не был сыном Божьим, но был сыном Люцифера, который овладел Евой, причём без малейшего сопротивления с её стороны. Так вот, узнав об этом, Каин решил, что это несправедливо, ведь он не виноват в том, что совершила его мать. Он убил Авеля потому что хотел быть любимым, и решил, что если Авеля не будет, то и на него обратят внимание. Но, убив, он понял, какую ошибку совершил. И отвратил своё сердце от любви. Бедный Авель... Он был безвинной жертвой, он любил своего брата, но тот никогда этого не замечал. Авель любил всех. И в итоге был убит. Где же справедливость? Где она? Её нет, и никогда не было. Бог изгнал Люцифера за то, что тот хотел быть любимым. Бог наказал Каина за то, что тот искал любви. Бог изгнал Адама и Еву за то, что они познали Добро и Зло, за то, что они ощутили прелесть плотской любви. Знаете, именно поэтому я решил, что никогда не буду испытывать это чувство, - Абель расчетливо повёл плечом, и свет заиграл на его бледной коже. – Оно делает нас слабее, затуманивает разум. Оно мне не нужно. И, быть может, без него Господь полюбит меня. И я не стану жертвой своего Каина.
При этих словах он так выразительно посмотрел на фюрера, что у Гиммлера не осталось сомнений, кого юноша имеет в виду. Ему оставалось только молиться, чтобы фюрер не подумал о том же. Однако тот, казалось, был увлечён повествованием, и не заметил этого взгляда. А если и заметил, то истолковал по-своему.
- Таким образом, мой учитель прав. Я люблю, когда меня называют Абель. Это гораздо романтичнее.
- Он очень способный ученик, - спохватился Гиммлер. – Схватывает всё на лету, и порой даже я не знаю, что...
- Это ведь из-за вас убили моих родителей? – спросил Абель, наклоняясь и ловя взгляд фюрера. – Это ведь вы приказали убить их? Почему? За что? За то, что они евреи, возлюбленные дети Господни? Вы, как Каин, убили их за то, что Бог любит их больше.
Абель встал и направился к столу, за которым сидел фюрер. Он присел на краешек стола и наклонился к нему, стараясь разглядеть выражение его лица. Он остался удовлетворён увиденным и продолжил:
- Как только меня начнут любить больше, вы прикажете избавиться от меня, верно? Кого вы направили бы против меня?
- Я направил бы против тебя твоего учителя, - ответил фюрер после минутного размышления.
Гиммлер почувствовал прикосновение невидимых пальцев к своей коже.
- Абель! – воскликнул он. – Прекрати сейчас же!
- Ты плохой учитель, - ответил юноша, не оборачиваясь. – Тебе больше нечему меня учить.
Гиммлер задыхался. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Абель избрал для него мучительную смерть. Кровь потекла из ушей, из носа, изо рта, вот-вот появятся кровавые слёзы, и тогда...
- Абель! Абель!
Юноша молчал, наслаждаясь тем, как меняется лицо фюрера.
- Ты славно послужил своему господину, - сказал он, не оборачиваясь. – Прощай, учитель. Ты мне надоел.
Гиммлер дико закричал и кулем упал на пол. Под ним растекалась вязкая тёмная лужа горячей крови. Абель тонко улыбнулся.
- Шах и мат, мой дорогой господин, - проговорил он тихо. – Одного учителя мало, чтобы сломить меня. Ещё в семь лет я одним энергетическим импульсом уничтожил шесть человек. Неужели вы думаете, что одного Гиммлера, как бы хорош он ни был, было бы достаточно? Вы обидели меня, мой дорогой фюрер.
Он замолчал, наслаждаясь ужасом, который породило его выступление. Через несколько минут молчания Абель встал и вернулся в кресло.
- Авель приносил кровавые жертвы своему Богу, - сказал он. – Гиммлер – первая жертва моему богу. Если моему богу будет угодно, таких жертв будет неисчислимое множество. И все они падут к его ногам.
Гитлер отлично понимал, что лучший способ избавиться от опасности - приблизить её к себе как можно сильнее.
- Подойди, - приказал он.
Абель мгновенно оказался рядом с ним и, не дожидаясь приказа, встал на одно колено и невесомо коснулся губами поданной руки. Гитлер не видел шального блеска в его глазах, а если бы и видел, то не придал бы ему особого значения. Единственный, кто знал о планах Абеля, был мёртв, и Александр мог начать претворять их в жизнь прямо сейчас, но он хотел растянуть удовольствие. Пальцы фюрера коснулись фуражки, и она полетела на пол – Гитлер захотел увидеть цвет волос своего раба. Абель тонко улыбнулся, осознавая, как красиво длинные белые волосы падают на спину, а чёлка закрывает глаза. Он заправил волосы за ухо так, чтобы закрытым оставался только один глаз, и ослепительно улыбнулся.
- Разве ты не знаешь, дрянной мальчишка, что вам запрещено носить длинные волосы? – восхищённо удивился фюрер.
- Знаю, мой господин, - покладисто ответил Абель. – Но мне было так жалко их резать. Потрогайте, и вы сами поймёте.
- Они как шёлк. Да, это было бы преступлением – избавиться от таких волос.
Абель едва не расхохотался, глядя на редкую растительность на голове фюрера, но сумел сдержаться, за что мысленно воздвиг себе памятник.
- Белые волосы, голубые глаза, ты истинный ариец, мой мальчик.
- Это лишь значит, что мои родители – брат и сестра, - ответил Абель, хищно ухмыляясь. – Теперь вам понятно, почему меня воспитывали не они, а какие-то евреи? Я сын Адама и Евы. Я Авель, но Авель жестокий и безжалостный. Будьте же моим Каином. Только от вашей руки я смог бы принять смерть.
Абель замолчал, довольный произведённым результатом. Теперь ему можно было расслабиться, потому что бдительность подозрительного фюрера была усыплена, он мог продолжать говорить двусмысленные вещи, распаляя извращённое сознание вождя и воплощая свой план в реальность. Полная свобода была упоительна. А осознание того, что Магистром Чёрного Ордена теперь является он, вскружило ему голову ещё сильнее. Теперь он мог делать всё, что ему заблагорассудится. И ничего ему за это не будет. Абель закрепил результат, интимным шёпотом сообщив фюреру, что рядом с ним чувствует себя полнейшим убожеством, услышал громкий протест, «случайно» коснулся участком обнажённой кожи руки фюрера и исчез, оставив его в одиночестве. Абелю некогда было размышлять о своей судьбе, он ощущал силу и желание властвовать, он готов был ждать сколько угодно и смаковать свою игру в куклы до Страшного Суда. Но он не верил в Страшный Суд. За девять лет учёбы он усвоил только одно: для него Суда не будет. Он сам – Суд Божий.
Mein Herz Brennt, повесть о пылающем сердце
Айрумениэт Mein Herz Brennt 25.9.2008, 11:57
25.9.2008, 11:57
